ПОЛКОВОДЕЦ
Ночью я уехал из Махачкалы на Эмбу, в Гурьев. Путь лежал через
Астрахань.
Утром я не узнал Каспийского моря. Жидкая серая глина простиралась до
горизонта обширным озером. На краю его торчали прямо из воды угрюмые черные
маяки и колокольни без крестов - то были рыбачьи села на плоских островах
волжской дельты.
Мы подходили к двенадцатифутовому рейду, где среди моря гремел и
качался на якорях плавучий город - больница, почта, пассажирские пристани,
лихтера и "грязнухи", похожие на старинные мониторы.
Я видел Астрахань, облепленную сотнями парусов, пропахшую сухой
селедкой и пыльную, как глинобитные города Азии.
На плотах у рыбных промыслов день и ночь загорелые люди, все в чешуе,
как в стальной кольчуге, подхватывали баграми из рыбачьих лодок пятнистые
туши севрюг и швыряли их с тяжелым шлепаньем на доски. Девушки в синих
штанах нескончаемыми вереницами несли в холодильники золотых сазанов, держа
их под коралловые мокрые жабры.
Из Астрахани мы трое суток плелись на колесном пароходе в Гурьев, не
видя ничего, кроме неба, сожженного суховеями, желтого моря и расставленных
на якорях рыбачьих шаланд.
Между Астраханью и Гурьевом нет ни одного порта, ни одного убежища. В
шестидесяти километрах от берега можно легко достать шестом песчаное дно.
Далеко от берегов в море протянулись заросли камыша с черными тугими
головками. Поэтому берега зовут "чернями". Издали они напоминают узкую
кайму, проведенную тушью по бледному горизонту.
И путь этот и пароход хорошо изучены постоянными пассажирами. Путь
монотонен, как азиатское выцветшее небо. Сначала рыжая вода из Волги, потом,
за Белинским Банком, вода медленно начинает зеленеть, потом Забурунье, где
во всякую погоду качает. На пароходе всегда один и тот же толстенький
капитан, одни и те же бородатые штурвальные, обозревающие море в медный
старинный бинокль, тот же повар - горький вдовец, готовящий безвкусные щи и
пересоленную рыбу.
Наконец, появляются бакланы и тюлени, спящие на воде брюхом вверх, и по
