изобилует змеями. Место для высадки со шлюпок только одно. Подходы к острову
опасны из - за  множества рифов. Якорных стоянок нет. Грунт - голая каменная
плита - совершенно не держит якорей.
- Крышка! - Капитан бросил лоцию на стол.
Море  валило  горами.  Жалкие  мачтовые  огни   освещали  высокий  нос,
дергавшийся из стороны  в сторону. Сам по себе звонил колокол - это значило,
что размахи доходят до сорока градусов. Офицер с выпуклыми глазами испуганно
полез на спардек и лег грудью на борт - его рвало. Он блевал  в черную воду,
стонал  и  ругался.  Январская  ночь  летела  с  востока со  свистом, гулом,
предвещая неизбежную гибель.
В трюме было темно,  и от  борта к борту переливалась вода. Заключенные
сидели  и лежали на мокрых досках. Их швыряло из угла  в угол. Они хватались
за ребра ржавых шпангоутов,  разбивали  в  кровь  лица,  глохли от  пушечных
ударов волн и стонали от жестоких приступов морской болезни. Немногие из них
сознавали, что это  гибель,  что дрянной  пароход идет  порожняком, что  его
кренит  на сорок градусов,  что он  может  каждую минуту лечь  на  борт и не
встать, но все  прекрасно знали,  что впереди, на той неизвестной суше, куда
их высадят, их ждет смерть.
Прекрасно  знал  это  и  геолог  Шацкий,  попавший  в число заключенных
случайно.  Он  не был  большевиком.  Он  пытался  пробраться из  Петровска в
Астрахань.  Его  заподозрили  в шпионаже,  посадили  и  три  раза  водили  в
Петровске на расстрел, но не расстреляли. Водили ночью. Забирали из камер по
пятидесяти  заключенных  и  выводили  на  свалку, где  жили  разжиревшие  от
мертвечины псы.
Смертников  выстраивали  и  пересчитывали.   Первый  раз  расстреливали
каждого  десятого;  Шацкий  в   эту  ночь  оказался   восьмым.  Второй   раз
расстреливали каждого пятого,  но Шацкий  оказался  четвертым. В  третий раз
расстреливали  каждого четвертого, но Шацкому опять повезло - он был первым.
После  третьего раза он поседел. Его  и  других уцелевших  белые  заставляли
стаскивать трупы расстрелянных в старые известковые ямы.
Командовал расстрелами офицер с выпуклыми серыми глазами. Каждый раз он
напивался  для  храбрости,  ругал  заключенных  "падалью"  и  заставлял  их,
построившись в шеренгу, по  нескольку раз менять  места  перед  расчетом. На
языке конвоиров - болезненного вида юношей с пьяными, мутными глазами  - это
называлось "венской кадрилью".