так же, закрыв лицо руками.
Все молчали. Только Брегман похлопывал кнутовищем по сапогу.
Около  могилы  ксендз  поднял серые глаза к  холодному  небу и внятно и
медленно сказал по-латыни:
-- Requiem aeternam dona eis, Domine, et lux perpйtua luceat eis!
"Вечный покой и вечный свет даруй им, господи!"
Ксендз  замолчал,  прислушался.  Шумела  река,  и над головой  в ветвях
старых вязов пересвистывались синицы. Ксендз вздохнул  и  снова заговорил  о
вечной  тоске по счастью и о долине слез. Слова эти удивительно подходили  к
жизни  отца.  У меня от  них сжалось  сердце. Потом  я  часто испытывал  это
стеснение  сердца,  сталкиваясь   с  жаждой  счастья  и  с   несовершенством
человеческих отношений.
Шумела река, осторожно  свистели птицы,  и гроб,  осыпая сырую землю и,
шурша, медленно опускался на рушниках в могилу.
Мне было тогда семнадцать лет.


Дедушка мой Максим Григорьевич

После похорон отца я прожил еще несколько дней в Городище.
Только  на  третий день, когда сошла вода,  мать смогла переехать через
плотину.
Мать осунулась, почернела, но  уже не плакала, только  часами сидела на
отцовской могиле.
Живых  цветов еще не было, и могилу убрали бумажными пионами. Их делали
девушки  из  соседней деревни. Они  любили  вплетать эти пионы  в свои  косы
вместе с шелковыми разноцветными лентами.
Тетушка Дозя старалась утешить меня и развлечь. Она вытащила  из чулана
--  каморы  -- сундук, полный  старинных вещей.  Крышка  его  открывалась  с
громким звоном.
В сундуке я нашел пожелтевшую,  написанную по-латыни гетманскую грамоту
-- "универсал", медную  печать с  гербом, георгиевскую  медаль  за  турецкую
войну,  "Сонник", несколько  обкуренных трубок  и черные  кружева  тончайшей
работы.
"Универсал"  и печать остались у нас  в  семье от гетмана Сагайдачного,