Институтскую  улицу. Женщина молчала. Я  тоже молчал.  Я боялся,  что  она о
чем-нибудь спросит и мне придется отвечать.
На Институтской она наконец спросила:
- Что вам больше всего понравилось в нашем музее?
- Бабочка,- ответил я, помолчав, и добавил: - Только жалко эту бабочку.
- Да? - удивилась женщина.- Почему же вам ее жалко?
Мне в то время никто не говорил "вы", и от этого я еще больше смущался.
- Она очень красивая,- ответил я,- а ее почти никто не видит.
- А еще что вам понравилось?
На  Крещатике  мы остановились  около  кондитерской Кирхгейма.  Женщина
спросила:
- Вам позволяют пить какао в кондитерской? И есть пирожные?
Я  не  знал, позволяют ли мне  это или нет, но вспомнил, что один раз я
был с мамой и сестрой  Галей у  Кирхгейма, и  мы  действительно  пили какао.
Поэтому я ответил, что, конечно, мне позволяют бывать у Кирхгейма.
- Вот и хорошо! Тогда пойдемте.
Мы сели  в  глубине  кондитерской.  Женщина  отодвинула на край столика
вазон с гортензией и заказала две чашки какао и маленький торт.
- Вы в каком классе? - спросила она, когда нам подали какао.
- Во втором.
- А сколько вам лет?
- Двенадцать.
- А мне двадцать восемь. В двенадцать лет, конечно, можно верить всему.
- Что? - спросил я.
- У вас есть какие-нибудь любимые игры и выдумки?
- Да, есть.
- И у Петра Петровича есть. А у меня нет. Вот вы бы приняли меня в свои
игры. Мы бы хорошо играли.
- А во что? - спросил я. Разговор становился интересным.
-  Во что?  Ну хотя бы в Золушку или в бегство от злого  короля. Или мы
придумали бы новую игру. Она называлась бы "Бабочка с острова Борнео".
- Да!  -  сказал  я,  загораясь.- Мы бы разыскали в заколдованном  лесу
колодец с живой водой.
- С опасностью для жизни, конечно?
- Ну да, с опасностью для жизни!