моих товарищей -- учеников приготовительного класса -- всегда торчали из-под
фуражек  оттопыренные уши.  Когда они снимали  фуражку,  уши  у них делались
обыкновенными.  Но стоило им  надеть фуражку, как уши тотчас оттопыривались.
Будто нарочно для того, чтобы инспектор Бодянский, взяв приготовишку за ухо,
мог сказать страшным своим голосом:
-- Опять опоздал,  мизерабль! Становись в угол и думай о своей  горькой
судьбе!
Поэтому,  как только мама  купила  мне  фуражку,  я,  подражая  старшим
братьям,  вытащил  из  нее  маленький   железный  обруч  и  вырвал  атласную
подкладку. Такова была  традиция  -- чем больше потрепана фуражка, тем  выше
гимназическая доблесть. "Только зубрилы и подлизы ходят в новых фуражках",--
говорили братья.
На  фуражке  полагалось  сидеть,  носить  ее  в кармане  и  сбивать  ею
созревшие  каштаны. После  этого она приобретала тот боевой вид, который был
гордостью настоящего гимназиста.
Мне  купили еще ранец  с шелковистой спинкой из  оленьей шкурки, пенал,
тетради в  клетку,  тонкие  учебники  для приготовительного класса,  и  мама
повела меня в гимназию.
Бабушка Викентия  Ивановна  в  это  время гостила  у  нас  в Киеве. Она
перекрестила  меня  и.  повесила мне на шею  крестик  на  холодной  цепочке.
Трясущимися  руками  она расстегнула ворот  моей  черной курточки,  засунула
крестик мне под рубаху, отвернулась и прижала платок к глазам.
-- Ну, иди! -- сказала  она глухим голосом и слегка  оттолкнула меня.--
Будь умным. Трудись!
Я  ушел с мамой. Все время я оглядывался на наш дом, будто меня уводили
из него навсегда.
Мы жили тогда на тенистой и  тихой Никольско-Ботанической улице. Вокруг
нашего дома стояли, задумавшись, огромные каштаны. С них  уже начали  падать
сухие  пятипалые  листья.  День был солнечный,  очень  синий,  теплый,  но с
прохладной тенью --  обыкновенный день киевской осени. Бабушка стояла у окна
и все время кивала мне, пока мы не повернули на Тарасовскую улицу. Мама  шла
молча.
Когда  мы  дошли до Николаевского сквера и я увидел  сквозь  его зелень
желтое здание  гимназии, я  заплакал.  Я, должно  быть, понял,  что окончено
детство, что теперь я должен трудиться и что труд  мой будет горек и долог и