рубаху из кисеи, обшитую блестками, и привязали к спине крылья. Актер сильно
картавил,  и  когда  он  пел "Проклятый  мир,  презренный  мир",  я  не  мог
удержаться от смеха, Мама была возмущена и перестала водить меня в оперу.
Каждую зиму к нам приезжала из  Городища тетя Дозя. Мама  любила водить
ее в театр.
Перед этим тетя Дозя плохо  спала ночь. За несколько часов до спектакля
она  уже надевала широкое шумящее платье  из  коричневого  атласа, вытканное
желтыми цветами  и  листьями, накидывала коричневую шаль на  шею, зажимала в
руке  кружевной платочек  и  потом,  помолодевшая на  десять  лет  и немного
испуганная,  ехала,  на  извозчике  с  мамой  в  театр.  Голову   тетя  Дозя
повязывала, как все украинские бабы, черным платком с маленькими розами.
В театре все смотрели на тетю Дозю,  но она так была занята спектаклем,
что ни на кого не обращала внимания.
Возили  ее  главным образом на украинские пьесы --  "Наталка Полтавка",
"Запорожец за  Дунаем" и "Шельменко-денщик".  Один  раз среди действия  тетя
Дозя вскочила и крикнула по-украински, театральному злодею:
-- Что же ты делаешь, подлюга, бесстыжие твои глаза!
Публика неистово  хохотала.  Дали  занавес.  Тетя Дозя проплакала  весь
следующий день  от  стыда,  просила у  отца прощения, и мы  не знали, как ее
успокоить.
С   тетей  Дозей  мы  впервые  ходили  в  кино.  Тогда   кино  называли
"иллюзионом" или "синематографом Люмьера".
Первый сеанс  был  устроен в  Оперном театре.  Отец был в восхищении от
иллюзиона  и приветствовал его как одно  из великолепных новшеств двадцатого
века.
На  сцене  натянули серое  мокрое полотно.  Потом  погасили люстры.  По
полотну замигал зловещий зеленоватый свет и забегали черные пятна. Прямо над
нашими головами струился дымный луч света. Он страшно шипел, будто  у нас за
спиной жарили целого вепря. Тетушка Дозя спросила маму:
--  Почему он так скворчит,  этот иллюзион? Мы от него не сгорим, как в
курятнике?
После долгого  мигания  на полотне  появилась  надпись:  "Извержение на
острове Мартинике. Видовая картина".
Экран  задрожал,  и  на  нем,  как  бы  сквозь  ливень  пыли,  возникла
огнедышащая гора. Из  недр ее  лилась  горящая лава. Зрительный зал зашумел,