Жизнь моя, иль ты приснилась мне?
Сергей Есенин
Смерть отца
Я был гимназистом последнего класса киевской гимназии, когда пришла
телеграмма, что в усадьбе Городище, около Белой Церкви, умирает мой отец.
На следующий день я приехал в Белую Церковь и остановился у старинного
приятеля отца, начальника почтовой конторы Феоктистова. Это был
длиннобородый близорукий старик в толстых очках, в потертой тужурке
почтового ведомства со скрещенными медными рожками и молниями на петлицах.
Кончался март. Моросил дождь. Голые тополя стояли в тумане.
Феоктистов рассказал мне, что ночью прошел лед на бурной реке Рось.
Усадьба, где умирал отец, стояла на острове среди этой реки, в двадцати
верстах от Белой Церкви. В усадьбу вела через реку каменная плотина --
гребля.
Полая вода идет сейчас через греблю валом, и никто, конечно, не
согласится переправить меня на остров, даже самый отчаянный балагула --
извозчик.
Феоктистов долго соображал, кто же из белоцерковских извозчиков самый
отчаянный. В полутемной гостиной дочь Феоктистова, гимназистка Зина,
старательно играла на рояле. От музыки дрожали листья фикусов. Я смотрел на
бледный, выжатый ломтик лимона на блюдечке и молчал.
-- Ну что ж, позовем Брегмана, отпетого старика,-- решил наконец
Феоктистов.-- Ему сам черт не брат.
Вскоре в кабинет Феоктистова, заваленный томами "Нивы" в тисненных
золотом переплетах, вошел извозчик Брегман -- "самый отпетый старик" в Белой
Церкви. Это был плотный карлик-еврей с редкой бородкой и голубыми кошачьими
глазами. Обветренные его щечки краснели, как райские яблоки. Он вертел в
руке маленький кнут и насмешливо слушал Феоктистова.
-- Ой, несчастье! -- сказал он наконец фальцетом.-- Ой, беда, пане
Феоктистов! У меня файтон легкий, а кони слабые. Цыганские кони! Они не
перетянут нас через греблю. Утопятся и кони, и файтон, и молодой человек, и
старый балагула. И никто даже не напечатает про эту смерть в "Киевской
мысли". Вот что мне невыносимо, пане Феоктистов. А поехать, конечно, можно.
