кисейные юбочки.
Самым интересным цветком  был, конечно, портулак --  ползучий, пылающий
всеми чистыми  красками. Вместо  листьев у портулака торчали мягкие и сочные
иглы. Стоило чуть нажать их, и в лицо брызгал зеленый сок.
Бабушкин сад и все  эти цветы с необыкновенной силой действовали на мое
воображение.  Должно  быть,  в  этом  саду  и  родилось  мое  пристрастие  к
путешествиям. В детстве  я представлял себе  далекую страну, куда непременно
поеду, как холмистую равнину, заросшую до горизонта  травой и цветами. В них
тонули  деревни  и города. Когда  скорые  поезда пересекали эту равнину,  на
стенках вагонов толстым слоем налипала пыльца.
Я рассказал  об  этом  братьям, сестре и маме,  но никто  меня не хотел
понять. В  ответ  я впервые услышал от  старшего  брата презрительную кличку
"фантазер".
Понимала меня,  пожалуй, одна тетя Надя,  самая  младшая  из бабушкиных
дочерей.
Ей  было  тогда двадцать  три года.  Она  училась  пению  в  Московской
консерватории. У нее было прекрасное контральто.
Тетя Надя приезжала  на пасху и летом к бабушке в Черкассы.  Сразу же в
тихом просторном доме делалось шумно и тесно. Она играла с нами и носилась с
хохотом  по  навощенным   полам  --  стройная,  тоненькая,  с  растрепанными
белокурыми волосами и чуть приоткрытым свежим ртом.
В серых ее глазах сверкали всегда крупинки золота. Глаза эти смеялись в
ответ  на  все: на любую шутку,  веселое слово, даже в  ответ на  брезгливую
морду кота Антона, недовольного нашим весельем.
--Для Нади все трын-трава! -- говорила с легким осуждением мама.
Беспечность тети Нади вошла в нашей семье в поговорку. Она часто теряла
перчатки, пудру, деньги, но никогда этим не огорчалась.
В день ее приезда мы подымали крышку  рояля, и он стоял открытым до тех
пор, пока тетя Надя не возвращалась в свою веселую и хлебосольную Москву.
Груды нот валялись на  креслах. Дымили свечи. Рокотал рояль, и я иногда
просыпался ночью от грудного и нежного голоса, певшего баркаролу.
Плыви, моя гондола,
Озарена луной.
Раздайся баркарола
Над сонною волной.