К завтраку бабушка надела черное шелковое платье. Раньше она надевала
его только на пасху. Искусственный букетик гелиотропа был приколот у нее на
груди. Но сейчас бабушка не помолодела от этого платья, как молодела раньше.
Только черные ее глаза смеялись, когда она смотрела на меня.
Осы садились на вазу с вареньем. А Гаттенбергер, как бы догадавшись о
том, что происходит у нас, играл мазурку Венявского и притоптывал в такт
ногой.
"Золотая латынь"
Латинист Субоч смотрел на меня круглыми глазами. Усы его топорщились.
-- А еще восьмиклассник!--сказал Субоч.--Черт знает чем занимаетесь!
Следовало бы влепить вам четверку по поведению. Тогда бы вы у меня запели!
Субоч был прав. Тот трюк, или, как мы его называли, "психологический
опыт", который мы проделали на уроке латинского языка, можно было только и
определить словами "черт знает что".
В нашем классе когда-то висели картины. Их давно сняли, но в стенах
осталось шесть больших железных костылей.
Эти Костыли вызвали у нас одну "удачную мысль". Наш класс осуществил ее
с блеском и ловкостью.
Субоч был человек стремительный. Он влетал в класс как метеор. Фалды
его сюртука разлетались. Пенсне сверкало. Журнал, со свистом рассекая
воздух, летел по траектории и падал на стол; Пыль завивалась вихрями за
спиной латиниста. Класс вскакивал, гремя крышками Парт, и с таким же
грохотом садился. Застекленные двери звенели. Воробьи за окнами срывались с
тополей и с треском уносились в глубину сада.
Таков был обычный приход Субоча.
Субоч останавливался, вынимал из кармана крошечную записную книжку,
подносил ее к близоруким глазам и замирал, подняв в руке карандаш. Вихрь
сменялся грозной тишиной. Субоч искал в книжке очередную жертву.
Шестерых самых легких и маленьких ростом гимназистов, в том числе и
меня, подвесили за туго затянутые кушаки к костылям. Костыли больно давили
на поясницу. Спирало дыхание.
В класс влетел Субоч. В это время все остальные гимназисты сделали
между партами "стойку" -- стали вниз головой, вытянув вверх ноги и опираясь
