К вечеру я возвратился домой с  головной болью. Бабушка  тотчас натерла
меня "спиритусом" и уложила в постель.
Я был  уверен, что сделал непоправимую  ошибку-- написал отвратительный
рассказ  и этим на всю жизнь отрезал себе возможность писать. Не было вокруг
никого,  кто бы  мог мне сказать, что делать дальше.  Неужели  возможно всей
душой тянуться к любимому делу и знать, что это бесплодно?
Гаттеибергер заиграл в своей комнате под сурдинку. Он играл  теперь  не
"Смерть  Гамлета",  а  отрывки из  своей повой  пьесы  "Пир во время  чумы".
Гаттенбергер много  работал над этой пьесой и часто проигрывал бабушке и мне
отдельные куски.
Бабушка по-прежнему удивлялась мрачной фантазии Гаттенбергера.
--То смерть, то чума!--- жаловалась она.--Не понимаю я этого. По-моему,
музыка должна веселить людей.
Сейчас Гаттенбергер играл свое любимое место.
И раздавались жалкие стенанья
По берегам потоков и ручьев;
Бегущих ныне весело и мирно
Сквозь дикий рай твоей земли родной!
--  Вот!  Вот настоящее!--бормотал я.--  "Сквозь дикий рай  твоей земли
родной".
Дикий  рай!  Как  целебный  ветер,  эти  слова  ударили  в грудь.  Надо
добиваться,  надо  работать, надо жить  поэзией, словом. Я  догадывался, как
долог и как труден будет этот путь. Но почему-то это меня успокоило.
Через два дня пришла открытка от Кузьмина. Он не исполнил моей  просьбы
и не прислал мне ответа в закрытом письме.
Кузьмин  писал, что  он прочел рассказ  и  напечатает его  в  ближайшем
номере журнала.
Бабушка, конечно, прочла эту открытку. Она даже всплакнула.
-- Твой отец, Георгий Максимович,-- сказала  она,--  смеялся надо мной.
Но он был добрый человек. Мне жалко, что он не дожил до этого времени.
Бабушка перекрестила  меня и  поцеловала. Ну,  трудись и будь счастлив.
Видно, бог сжалился надо мной и принес мне напоследок эту радость.
Она радовалась моему первому рассказу больше, чем я.
Когда вышел  номер  "Рыцаря"  с этим  рассказом,  бабушка  даже  спекла
"мазурки" и устроила праздничный завтрак.