Он  разговаривал  со  мной, почтительно склонив голову. Я краснел и  не
знал, как  поскорее  уйти. Рассказ уже  казался мне бездарным,  а я  сам  --
косноязычным дураком.
Кузьмин перелистал рукопись вялыми пальцами и отчеркнул  что-то  острым
ногтем.
-- Мой журнал,-- сказал он,-- является трибуной молодых талантов. Очень
рад,  если  мы найдем  еще одного  собрата.  Я прочту рассказ  и пришлю  вам
открытку.
-- Если нетрудно, то, пожалуйста, пришлите мне ответ в закрытом письме.
Кузьмин понимающе улыбнулся и наклонил голову.
Я ушел.  Задыхаясь, я сбежал по лестнице  и выскочил на улицу. Дворники
поливали  мостовые. Трещала в шлангах вода.  Мелкие  брызги оседали на лице.
Мне стало легче.
Я вскочил на ходу в вагон трамвая, чтобы поскорее бежать от  этих мест.
Пассажиры насмешливо посматривал  ли на меня,  Я выскочил из трамвая и пошел
пешком.
Пыль  дымилась над Сенным  базаром.  Над скучной Львовской улицей плыли
одинаковые  круглые  облака. Едко  пахло конским  навозом.  Седая  лошаденка
тащила  телегу  с  мешками угля. Измазанный углем человек шел  рядом и уныло
кричал:
-- Угилля надо?
Я вспомнил, что в душном кабинете Кузьмина лежит на  столе мой рассказ,
переполненный красотами и неясными мыслями о жизни.
Мне стало стыдно. Я поклялся не писать больше никаких рассказов.
-- Все это не то, не тот-- повторял я.-- А может быть, хоть и  плохо, а
все-таки то?
Я ничего не знал. Я совершенно запутался.
Я, свернул по  Глубочице на Подол. Холодные сапожники стучали молотками
по старым подошвам. Молотки высекали из кожи струйки пыли. Мальчишки били из
рогаток  по воробьям. На  дрогах  везли  муку. Она  сыпалась на мостовую  из
дырявых мешков. Во дворах женщины развешивали цветное белье.
День  был ветреный. Ветер вздувал над Подолом  мусор. Высоко  на  холме
подымался над  городом Андреевский собор  с серебряными  куполами-- нарядное
творение Растрелли. Красные картуши колонн могуче изгибались.
Я зашел в харчевню и выпил кислого вина. Но от этого не стадо легче.