эсперантистами в  Англии,  Франции,  Канаде и  даже  Уругвае.  Я посылал  им
открытки  с  видами  Киева,  а  взамен  получал открытки  с  видами  Глазго,
Эдинбурга, Парижа,  Монтевидео и Квебека. Постепенно я  начал  разнообразить
свою переписку. Я просил присылать мне портреты писателей и иллюстрированные
журналы.  Так у меня появился прекрасный портрет Байрона, присланный молодым
английским  врачом  из города  Манчестера, и портрет  Виктора Гюго. Его  мне
прислала  молоденькая француженка  из Орлеана. Она  была  очень  любопытна и
задавала много вопросов -- правда ли, что русские священники носят одежды из
листового золота и что все русские офицеры говорят по-французски.
Каждую  неделю мы устраивали в каморке у  Фицовского  пирушки. На  этих
пирушках мы меньше  всего пили (денег хватало только на бутылку наливки), но
больше всего разыгрывали из себя лермонтовских гусар, читали стихи, спорили,
произносили речи и пели.
Засиживались мы  до утра. Рассвет,  проникавший  в прокуренную каморку,
казался нам рассветом удивительной жизни. Она ждала нас за порогом. Особенно
хороши  были  рассветы весной.  В чистом  утреннем воздухе  звенели птицы, и
голова была полна романтических историй.
Эта удивительная  жизнь,  что  ждала нас  за  порогом,  была неуловимым
образом связана с театром.
В тот год  мы  увлекались  русской  драмой  и  актрисой Полевицкой. Она
играла Лизу в "Дворянском гнезде" и Настасью Филипповну в "Идиоте".
Ходить в театр мы  могли только с разрешения  инспектора Бодянского. Он
не давал нам  больше одного разрешения в неделю. Тогда мы начали подделывать
разрешения.  Я  подписывал их за Бодянского и так набил  руку, что Бодянский
только   качал  головой,  когда  надзиратели  показывали  ему  отобранные  у
гимназистов разрешения. Он не мог отличить фальшивые от настоящих и говорил:
-- Я этих театралов скручу в бараний рог! Латинский язык надо  учить, а
не  шляться  по  галеркам!  Фальшивомонетчики  вы,  а  не сыновья  почтенных
родителей!
Мы поджидали Полевицкую после спектаклей около актерского подъезда. Она
выходила  -- высокая, светлоглазая.  Она  улыбалась нам и  садилась  в сани.
Встряхивались бубенцы. Их звон уносился вниз  по Николаевской улице, исчезал
в снежной ее глубине.
Мы расходились по домам, а снег все падал и падал. Пылали щеки. Молодое
и  пылкое  наше счастье бежало  наперегонки с нами  по скользким  тротуарам,