старшим товарищем, мы все же не признавали за черный тон и нравоучительность
его картин. В наше время начиналось запоздалое увлечение импрессионизмом.
Мой товарищ по классу Эмма Шмуклер готовился быть художником. Он учился
живописи у киевского импрессиониста Маневича. Мне нравились картины Маневича
-- местечковые домишки и дворы, написанные жирно, почти малярным мазком.
Я часто бывал в доме у Эммы. Это был, как говорили, артистический дом.
Отец Эммы, широко известный в городе врач-бессребреник, в юности мечтал
стать оперным  актером.  Почему-то это не удалось ему. Но все  же  страсть к
опере преобладала у доктора Шмуклера над всем.
Все в его доме было оперное --  не только сам хозяин, крупный, бритый и
громогласный, но и рояль, ноты, написанные от руки жардиньерки для цветочных
подношений, афиши, портреты знаменитых певцов и перламутровые бинокли.
Даже шум, не затихавший в квартире у  доктора, был совершенно  оперный.
Окрики на  детей, горячие  ссоры -- все это походило на рулады,  речитативы,
модерато, аллегро и форте,  на дуэты  и  трио,  на  перебивающие  друг друга
мужские, женские и детские арии. Во всем этом шуме был скрытый напев. Голоса
из  квартиры  Шмуклера  звучали  звонко   и  свободно,  как  "бельканто",  и
разносились по всей парадной лестнице.
Я часто бывал у Эммы  Шмуклера, но все  же предпочитал  этому семейному
дому каморку другого  моего  товарища по гимназии, поляка Фицовского. Так же
как и я, он жил один.
Фицовский, коренастый, с  русой  прядью на лбу,  был всегда невозмутимо
спокоен и относился ко всему, как к глупой суете.
У  него  были  свои чудачества,  раздражавшие  учителей.  Например,  он
разговаривал  со  своим  соседом  по  парте,  весельчаком  Станишевским,  на
чистейшем русском  языке,  но так, что порой  нельзя было понять  ни  слова.
Достигалось  это простым способом. Все  ударения  в словах  Фицовский  делал
неправильно и говорил очень быстро.
Фицовский заставил меня изучить международный язык "эсперанто". У этого
языка, выдуманного варшавским окулистом Заменгофом, было то достоинство, что
он был легок.
На этом языке  печаталось в  разных странах много газет. В этих газетах
меня интересовали столбцы  адресов тех людей, которые  хотели переписываться
на эсперанто.
По  примеру   Фицовского,   я  начал   переписываться   с   несколькими