В бревенчатом доме,  в  квартире отца, пахло угольным дымом. Обстановка
была скудная. Кроме отца, в квартире никто не жил.
Мы застали отца за чтением энциклопедического Словаря.
Отец очень обрадовался нам.
--Я  понимаю,--сказал он  дяде Коле,--что Костику  здесь совсем  нельзя
жить: и скучно, и неустроенно, и одиноко. Да я и сам здесь долго не протяну.
-- А что же ты думаешь делать? -- строго спросил дядя Коля.
Мама отвернулась  и  ответила,  что  она очень  хотела  бы взять меня в
Москву, но сейчас это невозможно. Она сама не знает, как сложится ее жизнь в
Москве.
Галя все говорила:
-- Костик, ты где? Ах, ты здесь! А я тебя совсем не вижу.
Тетя Маруся быстро начала говорить, что отпускать меня в Киев  безумие,
что она, может быть, ничего не понимает и не имеет права  вмешиваться в наши
семейные дела, но... .
Она замолчала, заметив предостерегающий взгляд  дяди Коли.  Мама ничего
не ответила. Она смотрела за окно вагона на платформу. Глаза ее потемнели от
гнева.
-- Наконец-то! -- сказала мама.-- Лучше поздно, чем никогда.
По платформе шел отец. Он только что приехал рабочим поездом из Бежицы.
На отце был черный, лоснившийся от старости пиджак.
Отец вошел в вагон. Тотчас вокзальный колокол ударил два раза.
Мы начали прощаться. Отец поцеловал у мамы руку и сказал:
-- Маруся, Костика я беру на себя.  Я буду каждый месяц посылать ему на
жизнь и на все необходимое.
-- Дай-то бог! Хоть этот пустяк ты не забывай делать. Прошу тебя.
Дима холодно попрощался с отцом, а Галя, совсем как слепая, протянула к
отцу руку и старалась дотронуться до его лица. Отец так  побледнел, что даже
глаза у него сделались белыми.
Пробил третий звонок.
Мы вышли на платформу. Мама сказала из окна, что обязательно приедет ко
мне зимой в Киев.
Поезд тронулся.
Отец стоял, сняв шляпу, и смотрел на пробегавшие  колеса вагона. Он  не
захотел поехать  в город к дяде Коле, сославшись на то, что ему нужно первым