-  Кажется,  нет. Я  ее очень мало  видел.  Она,  должно быть, все тебе
написала. Ты прочти.
Он  протянул мне  письмо. Все еще гремели аплодисменты. Я быстро прочел
письмо. Оно было короткое и сухое.
Мама писала,  что я  должен  еще  побыть у дяди  Коли,  пока  жизнь  не
наладится. Сейчас  мама ничего мне не может сказать утешительного. В  Москву
она  собирается  переезжать  через месяц,  в июле. Лето я должен  прожить  в
Брянске, но если хочу, то могу прожить и в Бежице с отцом. Но все же было бы
лучше  и спокойнее, если бы  я  провел его в Брянске.  "На пути  из  Киева в
Москву,- писала мама,- мы, к сожалению, не сможем остановиться в Брянске, но
я  пришлю телеграмму,  ты  приедешь  на  вокзал,  мы  увидимся  и  обо  всем
поговорим".
Когда я кончил читать письмо, тетя Маруся, смеясь, сказала отцу:
- Мы его теперь никому не отдадим. Даже вам, Георгий Максимович.
- Ни за что не отдадим,- сказал дядя Коля.- Но, в общем, мы с  тобой об
этом поговорим, Георгий.
- Поговорим,- согласился отец.
Мы пошли через городской  сад к  экипажу. Калильные фонари шипели среди
деревьев. Военный оркестр на эстраде играл бравурный  марш,  будто радовался
тому,  что спектакль  окончился  и снова можно греметь во всю  силу фанфар и
тромбонов.
Мы сели в экипаж. Лошади, перебирая ногами, спускались с крутой горы.
Я был обескуражен маминым письмом. После него все  оставалось  таким же
неясным, как и было. Очевидно, мама так и  не помирилась с  отцом. Я  не мог
понять, почему мама пишет мне так холодно. Неужели она начала

забывать обо мне? Неужели я уже никому не нужен?
Отец оживленно говорил с дядей Колей. Почему он не расспросил меня ни о
чем? Я мог бы ему рассказать много печального.  Может быть, я выплакался бы,
и мне стало бы легче.
Все  любили  меня в доме дяди  Коли -- и он,  и тетя Маруся, и даже все
товарищи дяди Коли, но все же в груди у меня постоянно  стоял тяжелый комок.
Я должен был скрывать  свою грусть,  чтобы не  обидеть ею дядю  Колю и  тетю
Марусю.
Я  вспомнил слова Субоча,  что скоро я уже смогу  ни  для  кого не быть