взорвалась адская машина, но капитану удалось посадить пароход на прибрежные
скалы.
Узнав эти новости, я ушел  далеко  по шоссе  в сторону  Ялты. Всего час
назад здесь проезжала на дилижансе  Лена. Я сел на парапет над морем и долго
просидел, засунув руки в рукава шинели.
Я думал  о  Лене, и  у меня тяжело  билось сердце. Я вспоминал запах ее
волос,  теплоту  ее  свежего  дыхания,  встревоженные  серые  глаза  и  чуть
взлетающие тонкие брови. Я не понимал, что со мной. Страшная тоска сжала мне
грудь, и я заплакал.
Мне хотелось  только одного - видеть  ее  все время, слышать  только ее
голос, быть около нее.
Я было совсем уже решил идти сейчас же пешком в Ялту, но в это время за
поворотом шоссе заскрипела мажара. Я  быстро вытер глаза, отвернулся и начал
смотреть  на  море. Но  опять набежали  слезы, и я ничего  не увидел,  кроме
синего режущего блеска.
Я озяб и никак не мог унять дрожь во всем теле.
Проезжавший на  мажаре старик  в соломенной  шляпе  остановил лошадей и
сказал:
- Садись, друг, подвезу до Алушты.
Я влез в мажару. Старик оглянулся и спросил:
- Ты, часом, не из сиротского дома?
- Нет, я гимназист,- ответил я.
Последние  дни  в Алуште были необыкновенно  грустные и хорошие. Такими
всегда бывают последние дни в тех местах, с которыми жаль расставаться.
С моря нахлынул туман. От него отсырела трава перед нашей дачей. Сквозь
туман просвечивало солнце. Лиза топила печку желтыми акациевыми дровами.
Падали листья. Но они были  не золотые, как у нас в Киеве, а сероватые,
с ЛИЛОРЫМИ жилками.
Волны бесшумно выходили из тумана, набегали на берег и бесшумно уходили
в туман. Мертвые морские коньки валялись на прибрежной гальке.
Чатыр-Даг  и  Бобуган-Яйла закутались в облака.  С гор спускались отары
овец.  Одичалые овчарки  бежали  позади  отар,  подозрительно  поглядывая по
сторонам.
Стало так тихо от тумана и осени, что со своего балкона я слышал голоса
внизу,  в  городке.  В  чебуречной  на базаре  жарко  горели мангалы,  пахло