доверчивая. Она верила любой чепухе, которую ей рассказывали.
Анна  Петровна с  Леной ушли.  Мне  стало скучно. Впереди  был  длинный
вечер. Мне хотелось опять пойти на виноградник, но я  знал, что этого нельзя
делать.
Я  решил  писать свою  повесть, зажег лампу и сел  к  столу.  Но вместо
повести я написал первые стихи. Я их забыл сейчас.  В памяти осталась только
одна строчка:
О, срывайте цветы на поникших стеблях...
Мне  нравились эти стихи. Я собирался писать еще долго, но  вошла Лиза,
сказала:  "Ишь чего выдумал - портить  глаза! Давно спать  пора",-  и задула
лампу. Я рассердился, сказал, что я уже взрослый, и обозвал се дурехой. Лиза
ушла к себе, заплакала от обиды и сказала хриплым голосом:
- Вот уйду завтра пешком в Киев - делай тут один чего хочешь.
Я молчал. Тогда Лиза  сказала, что завтра  же пошлет маме  телеграмму о
моем  поведении.  У  нее была  страсть пугать  меня телеграммами. Она  долго
что-то ворчала в своей комнате, потом вздохнула:
- Ну, бог с тобой. Спи. Ишь ветер какой забушевал на дворе!
Над головой у меня висели круглые  стенные часы. Каждый раз,  когда они
били два  часа ночи, я просыпался. На  этот раз я тоже  проснулся и долго не
мог  понять, что случилось.  На стене мигал багровый свет. Окно выходило  на
море. За  ним однообразно гудел ветер. Я  сел на кровати и выглянул в  окно.
Над морем качалось зарево. Оно освещало низкие тучи и взволнованную воду.
Я начал торопливо одеваться.
- Лиза! - крикнул я.- Пожар на море!
Лиза зашевелилась, вскочила и тоже начала одеваться.
- Что же это может гореть на воде? - спросила она.
- Не знаю.
- Зачем же ты встал? - спросила Лиза. Спросонок она плохо соображала.
- Пойду на берег.
- Я тоже.
Мы вышли. Ветер рванул из-за угла дома и охватил  меня  тугим  холодом.
Зарево подымалось к небу. Около ворот стоял дворник-татарин.
- Пароход горит,- сказал он.- Что сделаешь, а!
Мы сбежали к берегу. Около пристани,  очевидно на спасательной станции,
звонил колокол. На берегу стояли кучками люди. Я сразу  же потерял в темноте