Дед, сидя около шалаша, среди  желтых цветов тыквы, напевал дребезжащим
тенорком казачьи думки и чумацкие песни или рассказывал всяческие истории.
Я  любил чумацкие песни за  их заунывность. Такие песни можно было петь
часами под скрип колес, валяясь на возу  и глядя в небо.  Казацкие  же песни
всегда вызывали непонятную грусть. Они казались мне  то  плачем невольников,
закованных в турецкие цепи -- кайданы, то широким походным напевом под топот
лошадиных копыт.
Чего только не пел дед! Чаще всего он пел любимую нашу песню:
За свит всталы козаченьки
В поход с полуночи.
Заплакала Марусенька
Свои ясны очи.
А из  дедовских рассказов  нам  больше всего нравилась  история лирника
Остапа.
Я не  знаю, видели ли вы когда-нибудь украинскую лиру.  Сейчас,  должно
быть, ее можно найти только в музее. Но в  те времена не только на базарах в
маленьких  городках,  но  и   на  улицах  самого   Киева  часто  встречались
слепцы-лирники.
Они шли, держась за  плечо  босоногого маленького  поводыря в посконной
рубахе. В холщовой торбе у  них  за спиной были спрятаны  хлеб, лук,  соль в
чистой тряпочке,  а  на груди висела лира. Она напоминала скрипку, но  к ней
были приделаны рукоятка и деревянный стержень с колесиком.
Лирник  вертел рукоятку, колесико  кружилось,  терлось о струны, и  они
жужжали  на  разные  лады, будто  вокруг  лирника  гудели, аккомпанируя ему,
добрые ручные шмели.
Лирники  почти  никогда не пели.  Они говорили певучим речитативом свои
думки,   "псальмы"   и   песни.   Потом   замолкали,   долго  слушали,   как
жужжит-затихает  лира,  и,  глядя  перед  собой незрячими  глазами,  просили
милостыню.
Просили они  ее совсем не так, как обыкновенные  нищие. Я  помню одного
лирника  в  городе  Черкассах.  "Киньте грошик,--  говорил  он,--  слепцу  и
хлопчику, потому что без того хлопчика слепец заплутается и не найдет дорогу
после своей кончины в божий рай".
Я не  помню ни  одного базара,  где  бы  не  было  лирника.  Он  сидел,
прислонившись   к   пыльному  тополю.  Вокруг  него   теснились  и  вздыхали