нашего   отдаленного   предка.  Отец   посмеивался  над  своим   "гетманским
происхождением"  и любил  говорить, что  наши деды и  прадеды пахали землю и
были  самыми  обыкновенными   терпеливыми   хлеборобами,  хотя  и  считались
потомками запорожских казаков.
Когда Запорожская  Сечь  при  Екатерине  Второй  была разогнана,  часть
казаков поселили по  берегам реки Рось, около Белой  Церкви. Казаки неохотно
сели  на  землю.  Буйное  их прошлое  еще  долго  докипало  в крови. Даже я,
родившийся  в  конце  девятнадцатого  века, слышал  от  стариков  рассказы о
кровавых  сечах  с поляками, походах  "на  Туретчину", об  Уманской резне та
чигиринских гетманах.
Наслушавшись этих рассказов, я  играл  с братьями в  запорожские битвы.
Играли мы в овраге за усадьбой, где густо  рос  около  плетня чертополох  --
будяк.  Красные его  цветы и листья  с  колючками издавали  в жару приторный
запах.  Облака  останавливались  в  небе  над оврагом --  ленивые  и пышные,
настоящие  украинские  облака. И такова сила  детских впечатлений, что с тех
пор все битвы с  поляками и турками были связаны в моем воображении с  диким
полем,  заросшим  чертополохом,  с  пыльным  его  дурманом.  А  самые  цветы
чертополоха были похожи на сгустки казацкой крови.
С годами запорожская буйность потускнела.  Во времена моего детства она
сказывалась только в многолетних и разорительных тяжбах с графиней Браницкой
из-за каждого клочка земли, в  упорном  браконьерстве и  казачьих песнях  --
думках. Их пел нам, своим внучатам, дед мой Максим Григорьевич.
Маленький,  седой,  с бесцветными  добрыми глазами, он  все лето жил на
пасеке  за  левадой   --  отсиживался  там   от   гневного   характера  моей
бабки-турчанки.
В давние времена дед был чумаком. Он ходил на волах в Перекоп и Армянск
за солью и сушеной рыбой. От него я впервые услышал, что где-то за  голубыми
и  золотыми степями "Катеринославщины" и Херсонщины  лежит  райская крымская
земля.
До того как дед стал  чумаком, он  служил в николаевской армии,  был на
турецкой  войне,  попал в  плен  и привез из плена, из  города  Казанлыка во
Фракии,  жену  --  красавицу  турчанку. Звали ее Фатьма. Выйдя за деда,  она
приняла христианство и новое имя -- Гонората.
Бабушку-турчанку  мы  боялись  не  меньше,  "чем дед,  и  старались  не
попадаться ей на глаза.