-- А что с ним?
--  Прострелили.  У Любартова, на  железнодорожном  переезде. И  откуда
только взялась эта пуля! А-а-а! Вы читаете Сарсэ? Замечательная книга.  Но я
предпочитаю  "Западню"  Золя. Я  предпочитаю писателей-аналитиков. Например,
Бальзака. Но я люблю и поэзию.
Гронский вытащил из кармана френча маленький томик, потряс им в воздухе
и воскликнул с неподдельным пафосом:
-- "Евгений Онегин"! Я не расстаюсь с ним! Никогда! Пусть рушатся миры,
но эти строфы будут жить в своей бессмертной славе!
У меня от пана Гронского уже кружилась голова. Он внимательно посмотрел
мне в лицо и заволновался.
-- Сын мой! Ложитесь и поспите до концерта. Я вас разбужу.
Я охотно  лег. Гронский  умчался вниз.  Я слышал,  как  он умывался над
тазом, фыркая  и насвистывая  марсельезу.  Потом он сказал кому-то, очевидно
Артеменко:
-- Ты знаешь,  что  такое "кузькина мать"?  Нет! Могу тебе  показать  в
натуре. Очень интересно.
Панна Ядвига охнула и вспомнила "матку боску", а Гронский сказал:
-- Хоть я червяк в  сравненьи с ним, в  сравненьи с ним, с лицом таким,
но морда  у  этого  адъютанта будет битая. Я  дойду  до расстрела.  Решено и
подписано!
Тут я уснул.
Проснулся  я  от  звука,  будто  в комнате лопнул туго натянутый канат.
Стояли уже поздние  сумерки, и  высокое темно-зеленое небо  простиралось  за
открытым окном.
Я  лежал  и  прислушивался. Громко молилась  панна Ядвига, потом  опять
звонко лопнула перетянутая струна. В небе  вспыхнул красноватый блеск,  и  я
услышал спокойный рокот моторов, долетавший из вечерней глубины.
-- Вставайте! -- крикнул мне Гронский.-- Цеппелин над Брестом!
Я вскочил и вышел на балкон. Там уже  стояли, глядя в небо, Гронский  и
Артеменко.
--  Вот  он! --  показал  мне Гронский.-- Не  видите? На  ладонь  левее
Большой Медведицы.
Я всмотрелся и увидел темную  длинную тень, легко  и быстро скользившую
по небу. Вблизи беспорядочно трещали винтовочные выстрелы.  Желтым  пламенем