Была очень темная ночь. Ветер шумел в садах. Два раза меня останавливал
патруль и проверял документы.
Я вспоминал  час за  часом  все,  что  случилось,  и  вдруг  со страхом
сообразил, что  я ведь сам не  знаю, хорошо или плохо то, что я делаю. Я сам
не знаю этого!
"Что  это?--  спрашивал я  себя.-- Духовная нищета?  Или  болезнь?  Или
просто нежелание задуматься над собой и своей жизнью? Или трусость?"
То мне казалось, что Леля совершенно права. То, наоборот, я думал,  что
все, о чем  она говорила,--  ханжество  и  притворство. Но  почему  же тогда
Романин и Руднев не смотрят мне в глаза? Что их тяготит? Неужели они решили,
что я  пустельга?  Почему? И  кто это выдумал, будто работа на  госпитальном
корабле -- увеселительная прогулка. Нет, я ни за что не откажусь, не сдамся.
К черту!
Я заблудился,  конечно,  и пришел в  свой вагон, когда все уже спали. Я
был рад этому.
А дальше произошло следующее. Наутро я спустился в  Карантинную гавань,
но на том месте, где стоял  вчера "Португаль", была причалена железная баржа
с каменным углем.
Человек,  сидевший на борту  баржи и чистивший тарань,  сказал мне, что
"Португаль" снялся ночью и ушел в Трапезунд.
-- Как  же так? --  спросил я растерянно.--  Он  должен  был уйти через
несколько дней.
-- Бывает, -- равнодушно ответил  человек с таранью.-- Вызвали депешей.
Срочно. Дело, приятель, военное. Да он сюда воротится. Ты не беспокойся.
Мне стыдно было возвращаться к себе в вагон, к  своим старым товарищам.
Но вернуться пришлось.
-- Что же вы теперь будете делать?-- небрежно спросил меня Романин.
-- Ждать, когда "Португаль" вернется.
-- Ну что ж, ждите. Дело, конечно, ваше.
С утра я уехал на трамвае в  Люстдорф. Мне  неприятно было оставаться в
вагоне.
В Люстдорфе -- скучной немецкой колонии -- я провел весь день на берегу
моря. Я ничего не ел. Только к вечеру я купил себе десяток абрикосов.
Я решил вернуться в Одессу  последним  трамваем, но трамвай  не пришел.
Тогда я пошел пешком. До города было около двадцати километров.