--  Фантазер!--  сказала она.-- Авантюрист!  Мальчишка!  Завтра  же  вы
пойдете на этот лощеный дурацкий пароход и откажетесь. Слышите?
-- Почему?
-- Как почему? Боже мой!  Да неужели вы  сами  не понимаете! Потому что
это  не  по-товарищески.  Потому  что  это черт  знает что! Конечно, гораздо
приятнее  бить  баклуши  в этом  госпитальном  плавучем  салоне с  кисейными
занавесками и раздушенными куклами-сестрами, чем работать в грязи, в крови и
разбитых теплушках. Даже Романину, Рудневу и всем вашим товарищам неловко за
вас. Будто вы не заметили! Никто, конечно, этого вам не скажет. А  я говорю.
Потому  что для меня это не  все равно...  Потому что я  хочу  думать о  вас
хорошо... И вообще не спрашивайте меня о том, что вы сами знаете.
-- Да я ничего и не спрашиваю.
-- И прекрасно! Ну что же? Я жду.
Целая буря поднялась у меня в душе.. В чем-то Леля была права, конечно.
Но как я мог потерять эту сказочную возможность  плаванья, потерять то, чего
я ждал так давно, с малых лет своей жизни?
--  Нет,-- сказал я.-- Я не могу отказаться  от этого. И все это совсем
не так, как вы думаете. Не надо говорить со зла.
--  Ну тогда  прощайте!  -- глухо сказала  Леля, повернулась и пошла  в
темноту вдоль белой кромки прибоя.
Я окликнул ее. Она не ответила. Я пошел следом за ней. Она остановилась
и сказала холодным и злым голосом:
--  Не  ходите  за  мной.  Это глупо! И  противно. Прощайте. Кланяйтесь
вашему новому приятелю, этому... как его... Липогону.
Она  засмеялась.  Я  ждал.  Я  слышал,  как  она  пошла  дальше,  потом
остановилась,  бросила в море несколько камешков, потом, явно издеваясь надо
мной, запела:

Я грущу... Если можешь понять
Мою душу доверчиво-нежную,
Приходи ты ко мне попенять
На судьбу мою странно-мятежную... 

Я повернулся, поднялся  на берег и,  не заходя  на дачу, пошел пешком в
Одессу.