-- Семачки жареные! Семачки! -- кричали другие мрачными голосами.-- За
копейку полный карман! За какую-нибудь затертую копейку!
Но интереснее всего было в рыбном ряду. Я долго стоял там около
цинковых холодных прилавков, залепленных рыбьей чешуей и посыпанных каменной
солью.
Плоские палтусы с сиреневыми костяными наростами на спине смотрели в
небо помутившимися глазами. Скумбрия трепетала в мокрых корзинах, как
голубая ртуть. Коричневые окуни медленно открывали рты и тихонько чмокали,
как бы смакуя утреннюю базарную прохладу. Горами лежали бычки -- черные
"каменщики", светлые "песчаники" и кирпичного цвета "кнуты".
Около корзин с ничтожной фиринкой сидели особенно ласковые торговки. Их
товар хозяйки покупали только для кошек.
-- Вот для кошечки, барышня или мадам! Вот для кошечки!-- кричали эти
торговки льстивыми голосами.
На распряженных возах горами были навалены абрикосы и вишни. Под возами
храпели в теплой пыли владельцы этих богатств -- немцы-колонисты из
Люстдорфа и Либенталя, а на возах сидели нанятые ими зазывалы -- еврейские
мальчики, ученики из хедера, и, закрыв глаза и, покачиваясь, как на молитве,
пели жалобными голосами:
-- Ай, люди добренькие, господа дорогие! Ай, вишня! Ай, вишня, ай,
сладкая абрикоса! Ай, пять копеек за фунт! Ай, пять копеек! Себе в чистый
убыток! Ай, люди добренькие, покупайте! Ай, кушайте на здоровье!
Мостовая была засыпана вишневыми косточками с остатками кровавой мякоти
и косточками абрикосов.
Я купил серого хлеба с изюмом и прошел в дальний край базара, в
обжорку, где на толстых столах бурно кипели, отражая нестерпимое
черноморское солнце, кривые самовары, и жарилась на сковородах украинская
колбаса.
Я сел за стол, покрытый домотканой скатертью. На ней была вышита
крестиками надпись: "Раичка, не забывай за родной Овидиополь".
Посреди стола в старом синем тазу с отбитой эмалью плавали в воде
пионы.
Я съел сковороду жареной колбасы, начал пить горячий сладкий чай и
решил, что жизнь в Одессе прекрасна.
В это время ко мне подсел сухопарый человек в морской каскетке с
