аккумулятор), то гасил их,  потому что  за окнами, оказывается, уже  светило
солнце. Но светило оно недолго, как мне казалось, всего какой-нибудь  час, и
я снова зажигал белые слепящие лампы.
Однажды Покровский взял  меня  за руку, отвел к окну и заставил  выпить
стакан бурой и липкой жидкости.
--  Держитесь,-- сказал он.-- Скоро  конец. Нельзя  ни  одного человека
сменить.
И я держался, только время от времени меняя окровавленный халат.
А  раненые  все  шли  и  шли.  Мы  перестали  различать  их  лица.  Уже
мерещилось, что  у  всех раненых  одно и  то же небритое, позеленевшее лицо,
одни и те же белые и круглые от боли глаза, одно и то же частое  беспомощное
дыхание и одни и те  же цепкие  железные  пальцы,-- ими они впивались  нам в
руки, когда мы держали их во время перевязок. Все руки у нас были в ссадинах
и кровоподтеках.
Один только раз  на неизвестной станция в Польше я  вышел на  минуту из
вагона покурить.  Был вечер. Только  что прошел дождь. На платформе блестели
лужи. В зеленоватом небе висела, как гроздь исполинского винограда, грозовая
туча, чуть подернутая розоватым цветом зари.
Около  поезда стояла  толпа  женщин  и  детей. Женщины  вытирали  глаза
уголками  платков.  "Почему  они  плачут?"  --  подумал  я,  еще  ничего  не
соображая, и вдруг услышал тихий стон, доносившийся из вагонов.
Весь поезд  стонал непрерывно,  устало. Ни  одно  материнское сердце не
могло,  конечно,  выдержать  без  слез эту  невнятную  просьбу  о  помощи, о
милосердии. Ведь каждый  раненый становился  ребенком и недаром  среди своих
воспаленных ночей и томительной  боли звал мать. Но матери  не было. И никто
ее не  мог заменить, даже самые самоотверженные сестры. А у них  сострадание
как  бы исходило  даже  из  теплых и осторожных  рук,  мягко прикасавшихся к
изорванным телам, к гноящимся ранам, к спутанным волосам.
Не  помню на рассвете какого дня мы пришли в Люблин. Там нас  ждали три
пустых санитарных поезда.
Они забрали наших  раненых  и  ушли с ними в Россию,  а  мы остались  в
Люблине. Нам дали три дня отдыха.
Я вышел на  станционные  пути к водокачке и долго  мылся под краном под
сильной пенистой  струей. Я  мылся  долго потому,  что, очевидно, дремал  во
время мытья. Мимолетный этот сон был полон запаха воды и марсельского мыла.