память его пышные стихи:

Знамена Франции, преданья нашей славы,
Свидетели иной эпохи величавой,
Былого дивный дар!
Пробитые в боях, вы реяли высоко.
Под вами пал герой без страха и упрека,
Пал доблестный Байяр...

У  отца были три  толстых  тома  "Истории  искусства" Гнедича.  Я любил
рассматривать  в  них репродукции  с  картин  художников-баталистов Матейко,
Виллевальде, Мейсонье, Гро -- все эти бои при Прейсиш-Эйлау и Фэр-Шаменуазе,
гусарские атаки, пики уланов,  круглый пушечный дым  и  генералов  с медными
подзорными  трубами в руках около развернутых на  барабане  карт. Конечно, я
знал,  что  война  совсем  не  такая,  как  на  этих  картинах.  Но  влияние
нарядности, которой украшали войну,  все же застряло у меня в извилине мозга
и держалось довольно крепко.
Сейчас я видел не самую войну, а только ее послед, ее грязь, зловоние и
мусор. Это было неожиданно. Но я смолчал и ничего не сказал Романину.
Паровоз засвистел и выпустил  две струи  пара по  обе  стороны полотна.
Надо было возвращаться.
Мы молча пошли к поезду. На  площадке вагона Романин искоса взглянул на
меня и сказал:
-- Привыкать надо, интеллигентный мальчик. Привыкать! Не то еще будет.
Я вспылил и ответил Романину грубостью-- первой и последней за всю нашу
фронтовую дружбу.
Дожди в предгорьях Карпат
В тот рейс мы шли из Бреста в Кельцы, но никак  не могли дойти до этого
отдаленного польского  города. Нас  все  время  задерживали в  пути.  Больше
недели мы простояли на узловой станции Скаржиско.
Удивительными были  в то  время  многие узловые  станции, построенные в
месте  пересечения  железных дорог, вдалеке  от  людских  поселений. Большой
вокзал  с  буфетом, яркие  калильные  фонари,  десятки  путей,  дымное депо,
деревянные домики железнодорожников в кустах акации и тут же  за вокзалом --
пустое  поле.  Там прядают  по ветру вороны  и, куда  ни  кинешь взгляд, нет