В  1914  году  Москва  была  глубоким  тылом.  Только  обилие  раненых,
бродивших  по  городу  в  коричневых  халатах,  да  траурные  платья  женщин
напоминали о войне.
Однажды я пробрался на одну из литературных "сред". Писатели собирались
в старом особняке в переулке около Грузин.
Я сел в заднем ряду и просидел, не вставая, до  конца вечера. Я боялся,
что  меня  заметят  и  попросят  уйти,  и чувствовал  себя,  как безбилетный
пассажир, хотя вокруг меня сидело несколько таких же юношей, как и  я. Юноши
эти держались свободно, и от этого я еще больше смущался.
Лицо  у меня горело -- впервые я видел так  близко писателей. Я не  мог
избавиться  от  мысли,  что  хотя  они  и одеты  в  обыкновенные  пиджаки  и
произносят те же самые  слова, что и мы,  простые смертные,  по все  же  нас
отделяет  от  них  огромное  расстояние. Имя  этому  расстоянию  --  талант,
свободное владение мыслью, образом и словом,-- все то, что казалось мне в ту
пору  почти  колдовством. На  каждого  писателя  я  смотрел, как на  прямого
наследника Тургенева, Чехова, Толстого, как  на  хранителя традиций  русской
поэзии и прозы.
Тогда я никак не мог согласиться с пушкинскими словами, что по временам
и писатели и поэты  бывают ничтожнее всех  "меж людей ничтожных  мира". Я не
мог отделить писателя от всего им написанного.
Поэтому я  с одинаковым волнением  смотрел  на остриженного по-кучерски
Алексея  Толстого, на взъерошенного Ивана Шмелева, похожего на землемера, на
тишайшего Зайцева и на ледяного Бунина, читавшего глуховатым голосом рассказ
"Псальма".
Я надеялся увидеть на "среде" Максима Горького. Но его не было.
Рядом со мной  сидел пожилой, как будто весь сделанный  из  морщин,  и,
должно  быть,  чахоточный человек.  Он  кашлял в темный  платок,  глаза  его
блестели,--  у  него,  очевидно,  был  жар.  Он  следил  за  каждым  словом,
долетавшим с возвышения,  где  сидели  писатели,  потом обернулся ко  мне  и
сказал:
-- Ох, и хороша Россия! Ох, и хороша!
Мы вышли вместе с этим человеком. Он жил за Пресненской заставой, и нам
было по пути.
Поседевшая луна висела среди  голых ветвей.  Подмерзшие листья хрустели
под ногами.  Свет из окон падал на каракулевую шапку-пирожок моего спутника.