Совершить наше солнце забыло,--
Завтра целый бы мир озарила
Мысль безумца какого-нибудь.


Изредка щетина  на щеках  у  Гилярова  топорщилась  и прищуренные глаза
смеялись. Так было, когда Гиляров произнес перед нами речь о познании самого
себя.   После   этой  речи  у  меня  появилась  вера  в  безграничную   силу
человеческого сознания.
Гиляров просто  кричал на  нас.  Он приказывал  нам  не зарывать  наших
возможностей  в землю. Надо чертовски трудиться над собой, извлекать из себя
все, что в тебе заложено. Так опытный дирижер открывает в оркестре все звуки
и  заставляет самого упрямого оркестранта довести до полного выражения любой
инструмент.
"Человек, -- говорил Гиляров, -- должен осмыслить, обогатить и украсить
жизнь".
Идеализм Гилярова был окрашен горечью и постоянным  сожалением  об  его
постепенном закате. Среди многих выражений Гилярова мне запомнились слова "о
последней вечерней заре идеализма и его предсмертных мыслях".
В этом старом профессоре, похожем  внешне  на  Эмиля  Золя, было  много
презрения к благополучному  обывателю  и  к либеральной  интеллигенции  того
времени.
Это вязалось с медной дощечкой на его дверях о ничтожестве человека. Мы
понимали,   конечно,   что   дощечку  эту   Гиляров  повесил   назло   своим
благопристойным соседям.
Гиляров говорил об обогащении  жизни  человеком. Но мы  не знали, каким
образом  добиться  этого.  Вскоре  я пришел к выводу, что  для этого нужно с
наибольшей полнотой выразить себя в своей Кровной связи с народом. Но как? В
чем? Самым верным путем казалось  мне писательство. Так родилась мысль о нем
как о единственной своей жизненной дороге.
С тех пор началась моя взрослая жизнь, часто трудная, реже-- радостная,
но всегда беспокойная и настолько разнообразная, что можно легко запутаться,
вспоминая о ней.
Моя юность началась в  последних классах гимназии и окончилась вместе с
первой мировой войной. Она окончилась, может быть, раньше, чем следовало. Но