юношеской одержимости  поэзией. Потому  что знаю, что поэзия --  это  жизнь,
доведенная до  полного выражения, раскрытие мира во всей его глубине, трудно
охватываемой ленивым взглядом.
В  Таганроге я впервые  жил около  моря  не как гость.  Впечатления  не
проскальзывали,  а откладывались  и крепли. И потому особенно я любил стихи,
наполненные своеобразием  приморской  жизни. Я проверял их на всех явлениях,
происходивших вокруг.
Я часто выезжал на шлюпке далеко в море, обычно к вечеру, после работы.
Садилось солнце. Я останавливал шлюпку. С весел падали капли.
Зрелище  заката вызывало в памяти слова: "Солнца диск золотой, уходя из
лазурной пустыни, погружается медленно в светлое лоно зыбей..."
Меня удивляла точность  этих слов.  Действительно, золотой  диск солнца
уходил из пустыни неба и медленно  погружался в легкую морскую  зыбь. В этих
словах  не  было  ничего  выспреннего,  нарочитого, но  в  них вместе  с тем
заключалась  широкая  торжественность.  Я никак  не мог  найти то мгновение,
когда она возникла в этих стихах и дальше уже лилась свободно и сильно.
Я  любил маленькие пароходные конторы в порту, сизые от табачного дыма,
с  расписаниями по  стенам. Служащие этих контор были большей частью  греки.
Невольно  я  переносил  на  них  содержание  стихов:  "Я  так  часто  бросал
испытующий взор  и так  много  встречал испытующих взоров, Одиссеев во  мгле
пароходных контор, Агамемнонов между трактирных маркеров".
Я верил в то,  что  между  этими  людьми  разыщу своего Одиссея. Так  и
случилось. Звали его Георгий Сиригос.  Это  был  пароходный  агент  -- сухой
человек с коричневым лицом  и черными печальными глазами.  На худощавой руке
он носил янтарные четки.
В любую погоду Сиригос выходил на рейд к пароходам на маленькой шлюпке.
Он считался лучшим  знатоком Азовского моря. По цвету  неба он мог  сказать,
какой  завтра  будет  ветер и  пойдут ли в  донские гирла косяки  сельди. Он
определял направление ветров с точностью до одного градуса.  Никакой  компас
не мог бы определить вернее.
У  Сиригоса  была  красавица дочь. Она  часто  приходила  в  пароходную
контору  к отцу,  садилась на  подоконник  и читала  запоем книгу.  Когда ее
окликали, она отвечала  не сразу и, подняв голову,  как будто просыпалась от
глубокого сна. Ее синие глаза  никогда не улыбались, а от длинных черных кос
шел запах лаванды.