Кавказ  ее  объемлет", то  пушкинские слова о том, что  "каждый  день уносит
частицу  бытия", то тютчевский  весенний гром, похожий на  то, как "ветреная
Геба,  кормя  Зевесова  орла, громокипящий  кубок  с неба,  смеясь, на землю
пролила", то фетовскую весну: "Из царства льдов, из царства вьюг и снега как
свеж и чист твой вылетает май".
Я  был окружен  толпой поэтов. Я  беседовал  с ними.  У меня  кружилась
голова от множества их мыслей и образов, литых и драгоценных. Откуда все это
бралось, из каких глубин ясной и горячей души!
Я чувствовал себя  владетелем богатств. Со мной говорили Леконт де Лиль
и  Гейне,  Верхарн и Берне. И при этом они говорили  мне все лучшее, что они
могли сказать.  Разве  это  не  было  счастьем? Меня  удивляли тогда еще,  в
молодости, и удивляют  сейчас  люди, которые  не  понимают  или  не замечают
этого.
Я был  твердо  уверен, что  иностранные  поэты лучше звучат  в  русских
переводах, чем на своем родном языке.
Особенно мне запомнились тогда стихи Эредиа. Они  подходили к Азовскому
побережью с его  обрывистыми мысами, степями  и  ощущением  древности. Стихи
Эредиа я знал наизусть. Мне трудно удержаться, чтобы не повторить их сейчас:
Разрушен  древний храм на  мысе  над обрывом. Перемешала смерть в рудой
земле  пустынь  Героев  бронзовых  и мраморных  богинь,  Покоя  славу  их  в
кустарнике дремливом...
И   рядом  звучал  забытый  Мей:  "Феб  златокудрый  закинул  свой  щит
златокованый за море, и растекалась на мраморе вешним румянцем заря".
И  тут  же пели широкие и светлые, как дыхание  утра, строки Александра
Блока:
О, весна без конца и без краю -- Без конца и без краю мечта! Узнаю тебя
жизнь! Принимаю! И приветствую звоном щита.
Стихи  были для меня такой же реальностью,  как хлеб, работа на заводе,
как  солнце  и воздух. Они заставляли 'меня жить в постоянном напряжении,  в
неожиданном* и разнообразном мире. Они несли  меня, как пенистый поток несет
оторванную от дерева ветку. Я не мог сопротивляться им.
Все  окружающее я видел сквозь прозрачное вещество  стихов. Сначала мне
казалось, что это окружающее приобретало иной раз от прикосновения поэзии то
содержание, какого в нем и не было, приобретало преувеличенный блеск.
Но это было не так. Ни тогда, ни сейчас я ни на минуту не жалею о своей