Северянина, и тогда "ваш нежный, ваш единственный, я поведу вас на Берлин".
Сила жизни  такова, что  переламывает самых фальшивых людей, если в них
живет хотя  бы капля поэзии. А в Северянине был ее непочатый  край. С годами
он начал  сбрасывать с себя мишуру, голос его  зазвучал человечнее. В  стихи
его  вошел  чистый  воздух  наших   полей,  "ветер  над  раздольем  нив",  и
изысканность  сменилась лирической простотой: "Какою нежностью неизъяснимою,
какой сердечностью осветозарено и олазорено лицо твое".
Мне редко удавалось освободиться  по  вечерам.  Все  дни  и  часть ночи
проходили в изнурительной работе, всегда на ногах, в скрежете,  спешке, и я,
так же как и  все  кондукторы, очень уставал  от этого. Когда мы слишком  уж
изматывались, то просили у  нашего трамвайного начальства  перевести  нас на
несколько дней  на "паровичок" -- паровой трамвай.  Он ходил от Савеловского
вокзала  в  Петровско-Разумовскую сельскохозяйственную  академию.  Это  была
самая легкая, а на кондукторском языке -- самая "дачная" линия в Москве.
Маленький паровоз, похожий на  самовар, был  вместе с трубой запрятан в
коробку из  железа.  Он выдавал себя только детским свистом и клубами  пара.
Паровоз  тащил  четыре  дачных вагона.  Они  освещались по  вечерам свечами,
электричества на "паровичке" не было.
Я работал на этой  линии осенью.  Быстро раздав  билеты,  я садился  на
открытой площадке и  погружался без всяких мыслей в  шелест осени, мчавшейся
по сторонам "паровичка". Березовые и осиновые рощи хлестали  в лицо сыростью
перестоявшегося листа.
Потом  рощи  кончались,  и впереди  вспыхивал  всеми  красками увядания
великолепный  парк академии. Золотое  молчание стояло в нем. Громады  лип  и
кленов, переплетаясь с лимонной бледностью  осин, открывались перед глазами,
как  преддверие  пышного  и  тихого  края.  Там  осень  по  разнообразию   и
обдуманности раскраски была подчинена воле и таланту человека. Этот парк был
насажен знаменитыми нашими ботаниками, мастерами садового искусства.
С  детских  лет одна  страсть  завладела  мной  --  любовь  к  природе.
Временами она приобретала такую остроту, что  пугала моих  близких.  Когда я
возвращался  осенью в  гимназию  из  Брянских  лесов или из  Крыма,  у  меня
начиналась жестокая тоска по  прожитому лету. Я худел на глазах и не спал по
ночам. Я скрывал это свое состояние от окружающих. Уже давно я убедился, что
кроме недоумения, оно ничего не вызывает. Это было как раз то "несерьезное",
что, по мнению близких, коренилось во мне и мешало мне жить.