догоняли ее, приводили, рыдающую, домой и наперебой успокаивали:
-- Не волнуйтесь так, мадам Флакс,  это же разрывает  сердце. Пожалейте
свои женские нервы! У каждого мужчины есть свои недостатки.
--   Приведите  мне  маму!--  рыдала   мадам  Флакс.--  Мою  добренькую
старенькую маму. С Телеграфного переулка, дом пять! И сестрицу Берту. И тетю
Софочку. И моего умненького  Боречку. Пусть они судят его  Страшным судом! И
приведите мне  его самого,  этого  негодяя, иначе  я не  знаю, что я с собой
сделаю.
Она  начинала кататься по полу, бить  ногами и  визжать. Женщины охали,
метались, поили ее  валерьянкой, пока  наконец не появлялась  суровая тучная
старуха  с седыми  усами  --  добренькая мама. Она кричала  еще  из передней
громовым хриплым басом:
-- Тихо мне! Что это  за  гармидор  и цыганский  базар! Вылейте  на нее
ведро холодной воды!
Мадам  Флакс мгновенно затихала и только  стонала тоненько, как раненая
птица.
-- Мне уже  обрыдло,-- гремела добренькая старенькая мама,-- возиться с
этой ненормальной  дурой! Заткнись,  припадочная!  На  кого  ты  похожа!  На
последнюю  расхлыстанную Хиврю. Встань, умойся, и чтобы я  больше не слышала
от тебя ни одного слова, идиотка!
А через час или два во дворе, как раз под окном моей комнаты, собирался
семейный суд.  Приходили все,  в  том числе  и  сестрица  Берта с  маленьким
умненьким Боречкой.
Было необъяснимо и  мерзко,  что визгливая  семейная склока обязательно
выносилась на люди, во двор, и обсуждалась при жадном любопытстве соседей.
Во  двор  вытаскивали  круглый  стол,  покрытый  вязаной  скатертью,  и
расшатанные венские стулья. Все  рассаживались на стульях вокруг стола. Один
только Абраша сидел с убитым видом несколько в стороне, как подсудимый.
Суд начинался не сразу. Ждали  раввина.  Пока же  все молчали, с укором
поглядывая на Абрашу.
На суд  Абраша  всегда приходил  в растерзанном виде --  в рубашке  без
вортничка, подтяжках и расшнурованных ботинках. Может быть, он хотел вызвать
этим жалость,  а может быть, этот вид выражал, по мнению Абраши, раскаяние и
заменял древний обычай посыпать голову пеплом.
Потом  приходил добродушный  старый  раввин, сморкался  на  весь  двор,