Однажды  в  дождливый  темный  день в мой вагон вошел на Екатерининской
площади пассажир  в черной шляпе,  наглухо застегнутом пальто  и  коричневых
лайковых   перчатках.   Длинное,  выхоленное  его   лицо  выражало  каменное
равнодушие к  московской слякоти, трамвайным перебранкам, ко мне  и ко всему
на свете.  Но он был  очень  учтив, этот человек,-- получив  билет,  он даже
приподнял шляпу и поблагодарил меня. Пассажиры тотчас онемели и с враждебным
любопытством начали рассматривать этого странного человека. Когда он сошел у
Красных ворот, весь вагон начал изощряться в насмешках над ним. Его обзывали
"актером  погорелого театра"  и "фон-бароном". Меня тоже заинтересовал  этот
пассажир, его надменный  и вместе с тем застенчивый взгляд, явное смешение в
нем подчеркнутой изысканности с провинциальной напыщенностью.
Через  несколько  дней я  освободился  вечером  от  работы  и  пошел  в
Политехнический музей на поэзо-концерт Игоря Северянина.
"Каково  же  было мое удивление",  как писали  старомодные  литераторы,
когда на эстраду вышел мой пассажир в черном сюртуке, прислонился к стене и,
опустив  глаза,  долго  ждал,  пока  не  затихнут   восторженные  выкрики  и
аплодисменты.
К  его  ногам  бросали  цветы --  темные  розы. Но он стоял  все так же
неподвижно  и не  поднял ни одного  цветка.  Потом он сделал шаг вперед, зал
затих, и я услышал чуть картавое пение очень салонных и музыкальных стихов:
Шампанское --  в лилию, в шампанское -- лилию! Ее  целомудрием  святеет
оно!  Миньон с  Эскамильо, Миньон с Эскамильо! Шампанское в  лилии -- святое
вино!
В этом была своя магия, в этом пении стихов, где мелодия извлекалась из
слов, не имевших смысла. Язык существовал только как музыка. Больше от  него
ничего не  требовалось.  Человеческая  мысль  превращалась  в  поблескивание
стекляруса, шуршание  надушенного  шелка,  в страусовые перья  вееров и пену
шампанского.
Было дико  и странно  слышать  эти слова в те дни, когда тысячи русских
крестьян   лежали  в  залитых  дождями  окопах  и  отбивали  сосредоточенным
винтовочным огнем продвижение  немецкой армии. А в это время бывший  реалист
из Череповца,  Лотарев,  он же  "гений" Игорь Северянин, выпевал, грассируя,
стихи о будуаре тоскующей Нелли.
Потом он спохватился и начал петь жеманные стихи о  войне, о  том, что,
если  погибнет  последний  русский полководец, придет  очередь  и для  него,