За окном уже синела нежная весенняя заря.
Кончилось все это тем, что у Глаши пошла горлом кровь, и наутро ее
увезли в заводскую больницу. Токарь запил. А клепальщик продолжал дуть бузу
и спать, совершенно не интересуясь разгромом в квартире и судьбой хозяев.
Вскоре после смерти Глаши клепальщик куда-то переехал, и у токаря стало
пусто, хоть шаром покати.
Однажды вечером, когда я был в квартире один и, по обыкновению, лежал
на своем тюфяке и читал, в дверь тихо, но требовательно постучали.
Я открыл. За дверью стоял рабочий из нашей мастерской Бугаенко, человек
спокойный и насмешливый. Но сейчас он был, видно, смущен.
-- Я к вам,-- сказал он.-- Надо бы побалакать. Он осмотрел черные
облезлые стены и вздохнул.
-- Не повезло вам. Попали в постояльцы к пустому человеку. Переменить
бы квартиру.
-- Я долго здесь не задержусь, в Екатеринославе,-- ответил я.-- Не
стоит.
-- Пустой человек,-- повторил Бугаенко.-- Ушел от жизни, от товарищей,
кинулся на водку. От таких одно замешательство в пролетарской среде. А народ
у нас в общей сложности крепкий.
-- Я знаю,-- ответил я.-- Народ у вас передовой.
-- Вот об этом я и хочу побалакать. Мы за вами давно следим. А вы вроде
как и не заметили.
-- А зачем это? -- спросил я, растерявшись.
-- Определяли,-- ответил Бугаенко и усмехнулся. - Теперь очень
осторожно надо смотреть на людей. В смысле доверия.
-- Ну и как? -- спросил я.
Бугаенко сел, закурил толстую папиросу и исподволь, как бы разговаривая
с самим собой, рассказал, что давно присматривался ко мне, пока не убедился,
что я, по его мнению, человек хотя и далекий пока что от революционного
движения, но надежный. А тут такое дело, что надо выпустить листовку по
поводу сплошного произвола в стране, но написать ее некому. Хорошо было бы,
если бы я, человек, как видно, литературный, написал листовку, а они,
рабочие, проверили бы ее и "пустили в ход".
Я согласился. Я написал листовку и вложил в нее весь пафос, на какой
был способен. Тень Виктора Гюго, выражаясь фигурально, реяла надо мной,
