Вышла она густо напудренная. От пудры и без того бледное ее лицо стало
похоже на дешевую картонную маску. От Глаши тянуло сладким конфетным
одеколоном.
Я ответил, что книг о любви, особенно верной до гроба, у меня нет.
-- Ну и жильцы! -- сказала Глаша.-- Совсем я скучила с вами.
Она заперлась у себя в комнате и завела старенький граммофон с лихими
песенками клоунов Бима и Бома:
Лукреция в ломбарде Вареники варила, А Монна Джиованна Курей духами
мыла.
Часто по ночам Глаша кашляла долго, захлебываясь, и говорила в
пространство:
-- Господи, хоть бы человек какой добрый нашелся и пристрелил меня, как
собаку.
Мне было жаль ее. Я достал в бесплатной библиотеке на Чечелевке и
принес Глаше книгу Гюго "Труженики моря" -- повесть о верной до гроба любви
матроса Жильята. Глаша прочла ее невероятно быстро, за один вечер.
Я лежал на своем тюфяке и читал. Клепальщик спал, скрипя зубами.
Внезапно дверь из Глашиной комнаты распахнулась, и книга Гюго, теряя
страницы, пролетела через кухню и шлепнулась на пол около моего тюфяка.
-- Возьмите!-- крикнула Глаша.-- Возьмите эту подлую книгу, эту заразу!
Пусть подавится той книгой ваш француз! Брешет все! Брешет, собака! Ничего
такого не было и быть не могло. Были б такие люди на свете, так разве я бы
так жила, как сейчас. Я бы того человека на руках носила.
-- Есть такие люди,-- сказал я.-- Не кричите!
-- Ах, не "кричите"? Скажите пожалуйста, какие новости! Что же мне,
спеть вам "Все говорят, я ветрена бываю"? Или станцевать матчиш? Ненавижу! -
крикнула она и сбросила со стола граммофон.-- Ненавижу, глаза бы мои не
глядели, погори все адским огнем!
Она рванула со стены отставшую полосу обоев. Полетела пыль. Клепальщик
вскочил и бросился умываться под кран. Должно быть, ему померещилось, что
уже был первый гудок.
В это время пришел токарь. Он схватил Глашу за руки, а она, стиснув
зубы, вся белая, с горящими глазами, срывала одну полосу обоев за другой, и
комната на глазах делалась черной и облезлой, как будто ее выворачивали
наизнанку.
