больше оттуда не возвращаться.
В  Екатеринославе  я  снял  угол  в  предместье  Чечелевке, недалеко от
Брянского завода.
Денег у меня было всего двенадцать рублей.
Угол  я  снял  на  кухне  у  вдового  рабочего-токаря. С  ним  жила его
единственная дочь Глаша -- девушка лет двадцати пяти, больная туберкулезом.
Кроме меня,  на кухне жил еще  клепальщик с Брянского завода -- высокий
малый с дикими глазами. Я  ни разу не слышал от него ни слова. На вопросы он
тоже не отвечал, так как был совершенно глухой.
Каждый вечер, возвращаясь с завода, он приносил с собой  бутылку мутной
екатеринославской бузы --  хмельного напитка из  пшена, выпивал ее, валился,
не  раздеваясь, на рваный  тюфяк на полу и засыпал мертвым  сном  до первого
утреннего гудка.
Хозяин был черноусый и тоже  молчаливый человек, глубоко  равнодушный к
нам, своим постояльцам. Но все же один раз он сказал мне:
-- Вот  ты будто студент.  Дал бы почитать какую-нибудь литературу. Для
прояснения мозгов.
Литературы у меня не было. Хозяин, помолчав, сказал:
--  Была  бы Глаша здоровая, выдал  бы я  ее  замуж.  За тебя.  Будущее
все-таки у тебя намечается. Я вижу --  пишешь все по ночам. И перестал бы ты
тогда  валяться на полу  под раковиной. Кран течет, каплет,  небось спать не
дает.
Говорил  он  это скучным  голосом, только "для разговора", сам не веря,
что из этого может что-нибудь выйти.
Вечером я слышал, как Глаша выговаривала ему за дверью:
--  Что ты лезешь до всех жильцов со своими дурацкими разговорами! Чего
ты меня всем суешь! Я же не сижу дармоедкой. По хозяйству все делаю.
-- Утка,--  Ответил  отец, но без раздражения, а даже ласково.-- Квочка
ты, вот  кто!  Я про счастье твое  забочусь.  Не век же  тебе сидеть  в этой
каморе, пялиться на обои.
--  Счастье  мое  на  том  свете  осталось,--  сказала  Глаша и  начала
плакать.-- На что  ты  меня  родил, сам не знаешь. Отчета себе не даешь. Мой
век будущей весной кончится.
Стец в сердцах ушел. Глаша, поплакав, вышла на кухню и спросила, нет ли
у меня чего-нибудь почитать про любовь, верную до гроба.