Гнилая зима

В октябре на фронте наступило затишье. Наш отряд остановился в Замирье,
вблизи  от железной дороги из Барановичей  в Минск. В Замирье отряд простоял
всю зиму.
Ничего  более  унылого,  чем  это село,  я  не  видел  в жизни.  Низкие
обшарпанные хаты, плоские, голые поля и ни одного дерева вокруг.
Этот угрюмый  пейзаж  дополняли  грязные обозные  фуры,  косматые худые
лошади  и обозные  солдаты,  совершенно потерявшие  к  тому  времени "бравый
воинский  вид".  Их облезлые папахи из искусственной мерлушки  были  драные,
наушники  на них  торчали  в стороны, как  перебитые  птичьи крылья, ватники
блестели от сала, шинели были подпоясаны вервием, и почти у каждого обозного
торчала во рту, прилипнув к губе, изжеванная махорочная цигарка.
Поздняя  осень  пришла  черная, без света. Окна в нашей хате все  время
стояли потные. С них просто лило, и за ними ничего не было видно.
Обозы увязали в грязи. В  двери дуло. С улицы наносили сапогами  липкую
глину. От этого в хате всегда было неуютно. Нам с Романиным все это надоело.
Мы вымыли и прибрали хату и никого в нее не пускали без надобности.
Когда я вернулся в отряд,  Романин крепко меня обнял,  будто между нами
не было никаких недоразумений. Очевидно, все это случилось от усталости.
Он отвернулся, чтобы скрыть слезы, и сказал, что я  "форменная скотина"
и  что из-за меня  он  просто поседел. При этом он показал седой клок волос.
Клок этот у него был всегда, но сейчас он, правда, стал белее и больше.
Я  рассказал  Романину  о  смерти  Лели.  Он  сидел  за  столом,  долго
сморкался, и глаза у него покраснели. Я старался не смотреть  на него. Потом
он ушел и вернулся пьяный, но тихий. Этого с ним еще никогда не бывало.
Гронского я уже не  застал. Он заболел психическим расстройством, и его
эвакуировали в Минск.
Вместо   Гронского  нам  прислали  нового  уполномоченного,  известного
деятеля кадетской партии и присяжного поверенного Кедрина. Это был низенький
старик с седой эспаньолкой и  в строгих  очках. В серой бекеше  он напоминал
большую умную крысу. Его так и прозвали "Многоуважаемая крыса".
Говорил он скучно,  вежливо, в военных делах был  наивен до безобразия,
деревни не знал, подлинной жизни не знал, занимался политическими выкладками