Я есть не хотел. Я только  выпил  чаю и тотчас лег. Сосед  мой оказался
человеком молчаливым. Это меня успокоило.
Из-под его койки вылез большой желтый бульдог, подошел ко мне и долго и
внимательно смотрел в лицо.
--  Это  он  просит  сахару,--  сказал  офицер.--  Не  давайте.  Привык
попрошайничать.  Мученье  на  фронте с  собакой. Но бросить жалко  -- сторож
прекрасный.
Я  погладил  бульдога. Он  взял зубами мою руку, минуту подержал, чтобы
напугать меня, потом выпустил. Пес был, видимо, общительный.
Я долго лежал, закрыв глаза. Еще с детства я любил
так лежать, прикинувшись спящим, и выдумывать всякие необычайные случаи
с собой или путешествовать с закрытыми глазами по всему миру.
Но сейчас  мне не  хотелось ни выдумывать, ни  путешествовать. Я  хотел
только вспоминать.
И  я вспоминал все пережитое вместе с  Лелей и досадовал, что так долго
мы жили рядом, но  были  далеки друг  от  друга. Только в  Одессе, на  Малом
Фонтане, все стало ясным и для меня  и для  нее. Нет, пожалуй, раньше, когда
мы  сидели  в  бедной польской  хате над  рекой  Вепржем и слушали  сказку о
жаворонке с золотым  клювом. Нет, должно быть, еще раньше, в Хенцинах, когда
лил дождь и Леля всю ночь сидела на табурете около моей койки.
Потом я  вспомнил  о  Романине.  Что случилось с ним? Почему он стал со
мной  так груб? Должно  быть,  в  этом была  моя вина.  Я  понимал, что  мог
раздражать его своей уступчивостью,-- ее он называл расхлябанностью,-- своей
склонностью видеть хорошее иногда даже во враждебных друг  другу вещах -- он
называл это бесхребетностью. Для него я был "развинченным интеллигентом",  и
мне это было тем обиднее,  что  Романин  только  по отношению ко мне был так
пристрастен и несправедлив. "Честное слово,-- говорил я себе,--  я совсем не
такой". Но как доказать ему это?
Ночью меня разбудил грохот окованных колес.  Через  местечко  проходила
артиллерия. Потом я задремал, может быть даже уснул.
Проснулся я от  страшного мутного воя  в  каморке. В первую  секунду  я
подумал, что это воет бульдог. Соседняя койка трещала и тряслась.
Я зажег свечу. Мычал  и выл офицер. Его подбрасывало, и изо  рта у него
текла желтая пена.
Это был  припадок эпилепсии,  падучей болезни. Таких припадков  я видел