Я пошел к пруду, сел на  берегу под  ивой и слушал, как шумит  в гнилом
лотке вода.
К вечеру облака  покрылись слабым желтым  налетом. Где-то за  пределами
земли просвечивало  скудное солнце. Желтое небо отражалось в воде. Под ивами
было темно и сыро.
Неожиданно я вспомнил давно прочитанные стихи:
Свой дом у черных ив открыл мне старый мельник в пути моем ночном...
Ничего особенного  не было в  этих  словах. Но  вместе с тем в них было
целебное колдовство. Одиночество ночного пути вошло в меня как успокоение.
Но тут  же  я сжал голову руками,-- далекий милый голос сказал знакомые
слова  откуда-то издалека, из промозглых обветренных пространств. Там сейчас
густые  сумерки над брошенной могилой. Там осталась девушка, с которой  я не
должен был бы расставаться  ни на  один  час в жизни. Я хорошо слышал слова:
"Нет имени тебе,  весна. Нет имени тебе,  мой дальний". Это были  ее любимые
стихи. Я говорил их сейчас сам, но  звуки моего голоса доходили до меня, как
отдаленный голос Лели. Но его ведь никто и никогда больше не услышит. Ни я и
никто другой.
Я встал и пошел в поле за местечко.
Сумерки  заполнили  весь  воздух между небом  и  порыжелыми полями. Уже
плохо было  видно дорогу,  но  я все шел и шел. В  стороне Лунинца поднялось
тусклое зарево. На севере в полях зажглась над одинокой и темной хатой белая
звезда.
"Счастливая звезда!  -- подумал  я.-- Она поверила  в нее за  несколько
дней до смерти".
Нет,  никогда человек не  сможет  примириться  с  исчезновением другого
человека!
В корчму  я возвратился в темноте. В каморке  уже была приготовлена для
меня койка. На соседней койке  лежал офицер -- артиллерист с  темным лицом и
выгоревшими бровями. Он читал при свече книгу.
Когда я вошел, из-под койки офицера раздалось хриплое ворчанье.
-- Тубо, Марс! -- крикнул  офицер, приподнялся и протянул  мне  руку.--
Поручик Вишняков. Очень рад соседу. Как-нибудь тут проспим до утра?
Он сказал эти слова неуверенным тоном.
-- Двойра! -- крикнул за стеной корчмарь.-- Спытай господ офицеров, чи,
может, они хотят покушать.