этой кучи.
-- То жгут  всякие  шмутки с  больных,-- заметил санитар.--  Называется
дезинфекция! -- насмешливо добавил он, помолчав.
В деревне не было ни собак, ни кур. Только в  одном  из стодолов мычала
недоеная корова. Мычала тягуче, захлебываясь слюной.
-- Да,-- сказала вдруг Вера Севастьяновна.-- Вроде как Дантов ад.
Мы  вошли  в  первую же  хату.  В сенях Леля повязала нам  всем на  рот
марлевые повязки.
Я открыл дверь из сеней в хату. В лицо хлынула теплая вонь.
Окна  в  избе  были  завешаны.  В  первую  минуту  ничего  нельзя  было
разобрать.  Был  слышен  только  монотонный  детский  голос, говоривший  без
перерыва  одни  и те же слова: "Ой,  диду,  развяжить мне руки",  "Ой, диду,
развяжить мне руки".
-- Ни  к  чему  не  прикасайтесь!  -- приказала  Вера  Севастьяновна.--
Посветите, пожалуйста!
Я  зажег  электрический  фонарь.  Сначала  мы  ничего не увидели, кроме
поломанной  деревянной  кровати, заваленной кучей  заношенных вещей. С  печи
свисали чьи-то ноги в постолах. Но самого человека не было видно.
-- Кто тут есть живой? -- спросил санитар.
-- А я и сам не знаю,-- ответил с печки старческий голос,-- чи я живой,
чи мертвый.
Я  посветил  на  печку.  Там  сидел  старик  в  коричневой   свитке,  с
клочковатой, будто выщипанной бородой.
-- Хоть  люди в халупу  зашли -- и то спасибо,--  сказал он.-- Поможить
мне, солдатики, а то я его сам не вытягну.
-- Кого?
-- Да вот он лежит коло меня, дочкин муж. Со  вчерашнего вечера. То был
жаркий, як печка, а сейчас доторкался до него, и  то  неприятно -- захолодал
вельми.
-- Боже мой! -- тихо сказала Леля.-- Что же это такое?!
Куча тряпья на кровати зашевелилась, и детский голос опять заныл:
-- Ой, диду, я уж не можу больше. Развяжить мне РУКИ.
--  Там на печке  все кончено,--  сказала Вера Севастьяновна.-- Светите
сюда.
Я  осветил кровать,  и мы  увидели глаза. Огромные, блестящие  от жара,