мне просто не хотелось уходить отсюда.
Я сидел около фурманки  и  с оцепенением смотрел  на  костер. Ничто так
быстро  не скрадывает время, как зрелище ночного огня.  Я следил  за  каждой
разгоравшейся  веткой,  за вихрями искр, вылетавших  из сухой хвои, за сизым
пламенеющим пеплом.
Женщина дышала спокойно и  ровно. "Нет! -- сказал я себе,-- От войны ты
не уйдешь, как бы ты этого ни хотел. Ты не один на свете".
Я посмотрел на часы. Прошло два часа  с тех  пор, как я,  не отрываясь,
смотрел на огонь.
-- Пора собираться,-- сказал я Василю.
Мы поели кулеша. Зося проснулась,  и Василь покормил ее. Она ела мало и
медленно, все время смотрела на ребенка. Василь мешал ей, приставая со своим
кулешом. Она осторожно отстранила его.
-- Не надо сейчас!
До  рассвета  было еще  далеко.  Василь  запряг  лошадей.  Мы поудобнее
уложили Зосю, укрыли ее двумя кожухами, и фурманка осторожно начала выезжать
из леса  на  шоссе.  Там было  пусто,  дул  ветер.  Заунывно  шумели  сосны.
Орудийный огонь затих.
Я ехал шагом впереди и иногда светил на шоссе  фонариком,  чтобы Василь
объезжал ухабы и лужи.
Я  знал от  Романина, что в нескольких километрах был старый лагерь для
гарнизона  Барановичей.  Я надеялся,  что застану в этом лагере какой-нибудь
отступающий полевой госпиталь и пристрою к нему Зосю до тех пор, пока она не
оправится.
Нам повезло.  В  дощатых  лагерных  бараках действительно стоял полевой
госпиталь. Но он уже сворачивался и собирался уходить. Мы пришли вовремя.
Я  пошел к главному врачу.  Он сидел  в  пустом  бараке и  пил  чай  из
жестяной кружки. Это был небритый старик с красными, как у кролика, глазами.
Он снял очки и молча слушал меня, выжимая завязку на рукаве своего халата,--
она попала в чай и намокла.
-- Так вы, значит, приняли ребенка? -- спросил он и недовольно взглянул
на меня.
-- Да, я.
-- Так-таки приняли?
-- Ничего же не оставалось делать,-- ответил я, оправдываясь.