темноту ночи.
Я ждал. Мне стало страшно от ожидания неизвестного звука.
Так я пролежал несколько минут, но вдруг стремительно рванулся и сел на
диване. Шинель с тяжелым шорохом свалилась на пол.
Звук пришел  --  страшный,  протяжный,  дребезжащий,  томительный,  как
старческий плач.
Что это было?  Звук долго  затихал,  но тотчас же повторился, и я узнал
медленный  звон костельного  колокола.  Это ксендз  служил среди  ночи  свою
великую литанию по убитым.
Я протянул руку к  коробке папирос на стуле, но в это время нарастающий
свист промчался над крышей дома,  блеснуло багровое  пламя, грохнул взрыв, и
потом долго был  слышен  странный гул, будто  сыпались на булыжную  мостовую
мелкие камни.
Романин вскочил, зажег  свечу. Снова  свист  пронесся  над нами.  Снова
взрыв блеснул за окном и осветил сад.
-- Обстреливают! --  крикнул Романин.-- Одевайтесь. Седлайте лошадей. А
я прикажу запрягать фурманки.
Я  был  одет. Я  вышел в сад с электрическим фонариком. Лошади  стояли,
прижав  уши,  натянув  поводья,--  ими  они  были  привязаны   к   деревьям.
Перекрикивались разбуженные санитары.  На краю местечка занялось зарево. Оно
помогло нам быстро собраться.
Мы торопились. Через местечко уже вразброд отходила пехота.
Когда  мы проезжали  мимо  костела, двери  его  были отворены  настежь.
Внутри жарко пылали свечи.  Очевидно,  причетник зажег все запасы костельных
свечей.  Я   увидел   над  алтарем  большое  распятие,  окруженное  вышитыми
полотенцами.
Ксендз стоял на паперти в кружевной пелерине, высоко подняв над головой
черный  крест.  Из-под одеяния в  свете зарева  были видны порыжелые сапоги.
Позади ксендза стоял причетник.
Когда  мы  поравнялись с костельной папертью, ксендз издали перекрестил
нас в воздухе черным крестом и громко сказал:
-- Да хранит вас святая дева над девами, лилия небес, мать страждущих!
Зарево падало на кружевное одеяние ксендза  и на его лицо. Огонь мигал,
и от этого казалось, что ксендз улыбается.
Мы  выехали за околицу.  Обстрел стих.  Пахло  пылью, поднятой копытами