лопнула над нашим домом шрапнель.
-- Недурно! -- сказал Гронский.-- Если так пойдет дальше, то свои же
просверлят нам головы. Немец бросил две бомбы и уходит. Спектакль окончен.
Пойдемте. Чай, кстати, готов.
После чая мы пошли с Гронским в Офицерское собрание. Это был длинный
деревянный сарай. Окна его выходили в сад. Из сада лился свежий воздух.
Мне смертельно хотелось спать. Сквозь дремоту я слышал рокочущий бас:
В двенадцать часов по ночам
Из гроба встает барабанщик...
Я открыл глаза. Пел высокий бритый офицер с прямым пробором.
-- Это известный певец,-- сказал мне Гронский и назвал фамилию, но я
опять уснул и не расслышал ее. Так я проспал весь концерт.
Наутро мы выехали. Ясновельможный пан Звонковой оказался курносым и
добродушным слесарем из Пензы. Прислушиваясь к разговорам Гронского, он
только ухмылялся и крутил от восхищения головой: "Ну и ну!"
Я помню сыпучие пески, разбитые широкие дороги, перепуганных насмерть
жителей местечек. Навстречу нам, увязая по ступицы в песках, ползли
беженские обозы.
В одном из местечек мы оставили панну Ядвигу.
К вечеру мы добрались наконец до местечка Вышницы, где стоял отряд
Романина. Желто-черный флаг этапного коменданта висел над дощатым домом.
Пыль, поднятая обозами и стадами, висела сухим туманом и медленно оседала на
землю.
Старые евреи с повязками на рукавах -- временная военная милиция --
бегали по домам и сгоняли население рыть окопы за околицей. Вдалеке глухо и
часто гремело. Там шла артиллерийская дуэль.
Было тревожно, душно, беспорядочно. Десятки костров горели на
местечковой площади. Около костров, у распряженных фурманок, сидели и лежали
вповалку беженцы -- польские крестьяне. Заходились, синея, на руках у
намученных простоволосых женщин грудные дети. Лаяли собаки, ругались
обозные, прокладывая путь через эту человеческую мешанину. Они стегали людей
плетками, задевали колесами за груды наваленного крестьянского скарба, и за
обозными фурами тянулись, зацепившись, шитые рушники, шали, рубахи. Женщины,
