сизом сиянии, с их прелестными темными веками, чуть в
складочку, редко мигавшими, как будто она все боялась потерять
из виду непременную цель. Она почти не была накрашена; только в
тончайших морщинках теплых, крупных губ сохла
оранжевато-красная пыльца.
И Франц, до сих пор таившийся за газетой в каком-то
блаженном и беспокойном небытии, живший как бы вне себя,
в случайных движениях и случайных словах его спутников,
медленно стал расти, сгущаться, утверждаться, вылез из-за своей
газеты и во все глаза, почти дерзко, посмотрел на даму.
А ведь только что его мысли, всегда склонные к бредовым
сочетаниям, сомкнулись в один из тех мнимо стройных образов,
которые значительны только в самом сне, но бессмысленны при
воспоминании о нем. Переход из третьего класса, где тихо
торжествовало чудовище, сюда, в солнечное купе, представился
ему, как переход из мерзостного ада, через пургаторий площадок
и коридоров, в подлинный рай. Старичок кондуктор, давеча
пробивший ему билет .и сразу исчезнувший, был, казалось ему,
убог и полновластен, как апостол Петр. Какая-то
лубочно-благочестивая картина, испугавшая его в детстве, опять
странно ожила. Он обратил кондукторский щелк в звук ключа,
отпирающего райский замок. Так, в мистерии, по длинной сцене,
разделенной на три части, восковой актер переходит из пасти
дьявола в ликующий парадиз. И Франц, отталкивая навязчивую и
чем-то жутковатую грезу, стал жадно подыскивать приметы
человеческие, обиходные, чтобы прервать наваждение.
Сама Марта ему помогла: глядя искоса в окно, она зевнула,
дрогнув напряженным языком в красной полутьме рта и блеснув
зубами. Потом замигала, разгоняя ударами ресниц щекочущую
слезу. И Франца потянуло тоже к зевоте. В ту минуту, как он, не
справившись с силой, распиравшей небо, судорожно открыл рот.
Марта на него взглянула и поняла по его зевоте, что он только
что на нее смотрел. И сразу рассеялось болезненное блаженство,
которое Франц недавно ощущал, глядя на мадоннообразный профиль.
Он насупился под ее равнодушным лучом, и когда она отвернулась,
