грудного младенца. "Занятно,--подумал Драйер,--очень занятно".
В следующем вагоне он отыскал свое купе, опять переступил через
мертвую ногу и тихонько сел. Марта, по-видимому, спала. Он
развернул газету и вдруг заметил, что Марта глядит на него в
упор.
-- Сумасшедший идиот,-- сказала она спокойно и тотчас
прикрыла глаза снова. Драйер дружелюбно ей покивал и окунулся в
газету.
Первая часть дороги,-- первая глава путешествия -- всегда
подробна и медлительна. Средние часы -- дремотны, последние --
скоры. И вот, Франц проснулся, пожевал губами. Его спутники
спали. Свет в окне поблек, точно где-то потушили одну, две
лампочки. Он посмотрел на кисть, на часики под решеткой. Он
спал очень долго. Отяжелели ноги, и во рту был препротивный
вкус. Тщательно вытерев стекла очков, он выбрался в коридор.
И с этих пор время пошло быстро. Час спустя ожила и чета
Драйер, лакей принес им кофе в толстых чашках, кофе было
скверное. Где-то потухли еще две-три лампочки. Потом, в
сумерках, по окну стал тихонько потрескивать дождь, катились по
стеклу струйки, останавливались неуверенно и снова быстро
сбегали вниз. За окнами коридора под аспидной тучей тлел узкий,
желтый закат. И еще немного спустя электрический свет озарил
отделение, и Марта долго смотрелась в зеркальце, скаля зубы,
подтягивая верхнюю губу.
Драйер, весь еще полный приятного тепла дремоты, посмотрел
на потускневшее окно, на струйки, угловато сбегавшие по стеклу,
подумал, что завтра воскресенье, что утром он поедет играть в
теннис (за который недавно принялся с жарким рвением пожилого
человека), и что нехорошо, если помешает дождь. Он спросил
себя, сделал ли он успехи, бессознательно напряг правое плечо и
тотчас вспомнил холеную, солнцем облитую площадку в тирольском
городке и знаменитого, баснословного игрока, который пришел на
состязание в белом пальто с полдюжиной ракет под мышкой, а
затем медленно, с профессиональной плавностью снял и пальто, и
шелковый шарф и цветастый свитер,-- и сверкнув по локоть
