увлекательный   туман,   где   поворачивалась   фотографическая
открытка,--сквозная башня в расплывчатых огнях, на черном фоне.
Она  исчезла,  и  в сияющем магазине, среди золоченых болванок,
изображавших торсы, и чистых, зеркал, и  стеклянных  прилавков,
Франц разгуливал--в визитке, в полосатых штанах, в белых гетрах
и  плавным  движением  руки  направлял  покупателей в нужные им
отделы. Это уже была не совсем сознательная игра мысли, но  еще
не  сон;  и  в тот миг, когда сон собрался его подкосить, Франц
опять овладел собой, направил мысли по собственному усмотрению,
оголил   плечи   даме,   только   что    сидевшей    у    окна,
прикинул,--взволнован  ли  он?--затем,  сохранив  голые  плечи,
переменил   голову,   подставил   лицо   той   семнадцатилетней
горничной,  которая  испарилась  с серебряной суповой ложкой до
того, как он успел ей объясниться в любви; но и эту  голову  он
затушевал  и  вместо  нее  приделал  лицо  одной  из  тех лихих
столичных красавиц,  которые  встречаются  главным  образом  на
ликерных  и  папиросных  рекламах;  и  только тогда образ ожил:
гологрудая дама  подняла  к  пунцовым  губам  рюмку,  покачивая
ажурной  ногой, с которой спадала красная туфелька без задника.
Туфелька свалилась, и Франц,  нагнувшись  за  ней,  пошатнулся,
мягко  нырнул  в  темную дремоту. Он спал с разинутым ртом, так
что были на его бледном лице три дырки: две  блестящих,--стекла
очков,  и  одна  черная  -- рот. Драйер это отметил, когда, час
спустя,  вернулся  с  женой  из  вагона-ресторана.  Они   молча
переступили через протянутую мертвую ногу. Марта положила сумку
на  откидной  столик  под окном, и никелевый глазок сумки сразу
ожил, мелко заиграл зеленым блеском. Драйер закурил сигару.
Обед оказался недурным, и  Марта  теперь  не  жалела,  что
пошла.  Цвет  лица у нее как-то потеплел, прекрасные глаза были
влажны, блестели свежо подмазанные губы; она  улыбнулась,  чуть
обнажив  резцы,  и эта довольная, драгоценная улыбка медлила на
ее лице несколько мгновений.  Драйер  глядел  на  жену,  слегка
прищурясь,  наслаждаясь ее улыбкой, как неожиданным подарком,--
но ни за что в мире  он  не  показал  бы  этого.  Когда  улыбка
исчезла,  он отвернулся, подобно удовлетворенному зеваке, после