Владимир Набоков. Король, дама, валет

I

Огромная,  черная  стрела  часов,  застывшая  перед  своим
ежеминутным жестом, сейчас вот дрогнет, и от ее  тугого  толчка
тронется   весь  мир:  медленно  отвернется  циферблат,  полный
отчаяния, презрения и скуки; столбы,  один  за  другим,  начнут
проходить,  унося,  подобно  равнодушным  атлантам,  вокзальный
свод; потянется  платформа,  увозя  в  неведомый  путь  окурки,
билетики,  пятна  солнца,  плевки;  не  вращая  вовсе колесами,
проплывет   железная   тачка;    книжный    лоток,    увешанный
соблазнительными   обложками,--   фотографиями   жемчужно-голых
красавиц,-- пройдет тоже; и люди, люди,  люди  на  потянувшейся
платформе,  переставляя  ноги  и  все  же  не подвигаясь, шагая
вперед и все же пятясь,-- как мучительный сон, в котором есть и
усилие неимоверное, и тошнота, и ватная  слабость  в  икрах,  и
легкое  головокружение,--  пройдут,  отхлынут, уже замирая, уже
почти падая навзничь...
Больше женщин, чем мужчин,-- как это всегда  бывает  среди
провожающих...  Сестра Франца, такая бледная в этот ранний час,
нехорошо пахнущая натощак, в клетчатой пелерине, какой, небось,
не носят  в  столице,--  и  мать,  маленькая,  круглая,  вся  в
коричневом, как плотный монашек. Вот запорхали платки.
И    отошли    не   только   они,--   эти   две   знакомые
улыбки,-тронулся не только  вокзал,  с  лотком,  тачкой,  белым
продавцом  слив  и  сосисок,--  тронулся  и  старый  городок  в
розоватом тумане осеннего утра: каменный курфюрст  на  площади,
землянично-темный собор, поблескивающие вывески, цилиндр, рыба,
медное  блюдо  парикмахера... Теперь уж не остановить. Понесло!
Торжественно едут дома,  хлопают  занавески  в  открытых  окнах
родного  дома,  потрескивают полы, скрипят стены, сестра и мать
пьют на быстром сквозняке утренний кофе, мебель вздрагивает  от
учащающихся  толчков,-- все скорее, все таинственнее едут дома,
собор, площадь, переулки... И хотя  уже  давно  мимо  вагонного