лицом просыпался.
Так он проснулся зимним утром после ужина у  Кречмара.  Первая  мысль
его была о Магде, вторая: нужны деньги. Состояние его души  было  как  раз
обратным тому, какое было у него при отъезде из Америки. Тогда  на  первом
месте было желание подальше оставить за  собой  неоплаченные,  неоплатимые
долги; на втором же - мысль, что удастся, быть может, разыскать берлинскую
девчонку, встреченную во время короткого пребывания на родине.
Любовные свои приключения Горн вспоминал без неги. За эти  пятнадцать
лет, то есть с тех пор, как  он,  юношей,  накануне  войны  (очень  удачно
избегнутой) прибыл из Гамбурга в Америку, за эти пятнадцать лет Горн ни  в
чем не отказывал своему женолюбивому нраву, но как-то  так  выходило,  что
единственным прекрасным и чистым воспоминанием оказывалась Магда, - что-то
было такое милое и простенькое в ней, за этот последний год  вспоминал  он
ее очень часто и с чувствительной грустью, которой до тех пор он был чужд,
посматривал на сохраненный им быстрый карандашный  эскиз.  Это  было  даже
странно,  ибо  трудно  себе  представить  более  холодного,  глумливого  и
безнравственного человека, чем этот талантливый карикатурист. Начал  он  с
того, что в Гамбурге беспечно оставил нищую, полоумную  мать,  которая  на
другой же день после его бегства в  Америку  упала  в  пролет  лестницы  и
убилась насмерть. Точно так же, как  он  в  детстве  обливал  керосином  и
поджигал живых мышей, которые, горя, еще бегали  как  метеоры,  Горн  и  в
зрелые годы постоянно добывал пищу для удовлетворения своего любопытства -
да, это было только любопытство,  остроумные  забавы,  рисунки  на  полях,
комментарии к его искусству. Ему нравилось помогать жизни окарикатуриться,
- спокойно наблюдать, например, как жеманная женщина,  лежа  в  постели  и
томно улыбаясь спросонья, доверчиво и благородно поедает  пахучий  паштет,
который он ей принес, - паштет, только что составленный им же из мерзейших
дворовых отбросов. Войдя же в лавку восточных тканей, он незаметно  бросал
тлеющий окурок на сложенный в углу шелковый товар и, одним глазом глядя на
старика еврея, с улыбкой нежности и надежды разворачивающего перед ним  за
шалью шаль, другим наблюдал, как в углу лавки язва окурка  успела  проесть
дорогой шелк. Этот контраст и был для  него  сущностью  карикатуры.  Очень
забавен, конечно, анекдотический ученик, который, чтобы остановить и  этим
спасти великого мастера, обливает из ведра только что  оконченную  фреску,
заметив, что мастер, щурясь и пятясь с кистью в  руке,  сейчас  дойдет  до