садика.
В прохладной комнате с решетчатыми отражениями жалюзи на терракотовом
полу Магда, как змея, высвобождалась из темной чешуи купального костюма  и
ходила по комнате в одних туфлях на высоких каблуках, и солнечные  полоски
от жалюзи проходили по ее телу.
Вечерами  были  танцы  в  казино.  Море  принимало  зеркально-лиловый
оттенок, и появлялся  в  направлении  к  Рагузе  уже  освещенный  пароход.
Кречмар старательно с ней танцевал,  ее  гладко  причесанная  голова  едва
доходила до его плеча.
Очень  скоро  по  приезде  возникли  новые  знакомые,  -   итальянцы,
англичане,  австрийцы,  -  Кречмар   сразу   стал   чувствовать   гнетущую
унизительную ревность, наблюдая за тем, как она тесно танцует с другим,  и
зная, что у нее под тонким платьем ровно ничего не надето, даже  подвязок:
замечательный загар заменял ей чулки. Она поднимала  глаза  к  кавалеру  и
сдержанно улыбалась. Иногда Кречмар терял ее из виду и  тогда  вставал  и,
стуча папиросой о крышку портсигара, шел наугад, попадал в какую-то  залу,
где играли в карты, на террасу, потом в бильярдную и  уже  вне  себя,  уже
уверенный, что она ему где-то изменяет,  возвращался  сквозь  человеческий
лабиринт к своему столику, и вдруг она появлялась и садилась возле него  в
своем нарядном переливчатом платье, которое не делало  ее  старше,  и  он,
умолчав о своих  опасениях,  судорожно  гладил  ее  под  столом  по  голым
коленкам, стукавшимся друг о  дружку,  когда  она,  слегка  откинув  стан,
хохотала над смешными замечаниями австрийца.
К чести Магды следует сказать, что она прилагала  все  усилия,  чтобы
оставаться Кречмару совершенно и безусловно верной. Вместе с тем,  как  бы
часто и основательно он ее ни ласкал, Магда уже давно чувствовала какой-то
недочет, какую-то неполноту ощущений, и это нервило ее, и  она  вспоминала
того, первого, от малейшего прикосновения которого все в ней разгоралось и
вздрагивало. К несчастью, молодой австриец, лучший танцор  в  Сольфи,  был
чем-то похож на первого ее возлюбленного - сходство, неуловимое для глаза,
что-то в сухом прикосновении его большой  ладони,  в  пристальном,  слегка
насмешливом взгляде,  в  манере  раздувать  ноздри.  Однажды  между  двумя
танцами она оказалась с ним в темном углу сада, и была та очень банальная,
очень человеческая смесь  далекой  музыки  и  лунных  лучей,  которая  так
действует на всякую душу. Чешуйчатое сияние играло посредине моря, и  тени