"Даром не дадут", - лениво процедил Горн.
"Бедный мой", - нежно усмехнулась Магда.  И  вынула  пачку  денег  из
своей сумочки.


XXXIII


Хотя Кречмар  уже  несколько  раз  (глубокой  ночью,  полной  дневных
звуков) выходил на прогулку в небольшой сад  госпиталя,  к  путешествию  в
Цюрих он оказался малоподготовленным. На вокзале у него закружилась голова
- и ничего нет страшнее и безвыходнее, чем когда у слепого головокружение,
- он шалел от множества звуков вокруг него,  шагов,  голосов,  стуков,  от
боязни наткнуться на что-нибудь, даром что вела его Магда.  В  поезде  его
поташнивало оттого, что он никак не  мог  мысленно  отождествить  вагонную
тряску с поступательным движением экспресса, как бы мучительно не напрягал
воображение, стараясь представить  себе  пробегающий  ландшафт.  Еще  было
хуже, когда оказались в  Цюрихе  и  приходилось  куда-то  двигаться  среди
невидимых людей и несуществующих,  но  постоянно  чуемых  им  перегородок,
выпирающих углов. "Не бойся, не бойся, - говорила Магда с раздражением.  -
Я тебя веду. Вот теперь стоп.  Сейчас  сядем  в  автомобиль.  Да  чего  ты
боишься, в самом деле, - прямо как маленький".
Профессор, знаменитый окулист, долго, при помощи  особого  зеркальца,
осматривал дно его глаза, и, судя по  жирному  и  маленькому  его  голосу,
Кречмар   представил   его   себе   карапузистым   старичком,    хотя    в
действительности профессор был очень худ и моложав. Он  повторил  то,  что
Кречмар  отчасти  уже  знал,  -  что  вследствие  кровоизлияния  произошло
сдавление глазных нервов как раз там, где они скрещиваются в мозгу, - быть
может, рассосется быть может, наступит полная атрофия и т. д., и т. д., но
во всяком случае общее состояние  Кречмара  таково,  что  сейчас  наиболее
важным является совершенный для него покой, следует пожить два-три  месяца
уединенно и  тихо,  лучше  всего  где-нибудь  в  горах,  а  затем,  сказал
профессор, затем - будет видно...
"Будет видно?" - повторил за ним Кречмар с  угрюмой  усмешкой  (какой
каламбур).