Ваша, Кречмар, измена мне, - да, ибо нрав  ее  лишь  по  отношению  к  Вам
отличается постоянством, зато в  натуре  у  нее  есть  свойство  -  очень,
впрочем, обыкновенное у женщин - невольно требовать поклонения и  невольно
проникаться чувством смутной неприязни к мужчине, равнодушному  к  женским
чарам,  даже  если  этот  мужчина  простосердечностью   своей,   уродливой
наружностью и любовными вкусами смешон и противен ей.  Поверьте,  Кречмар,
что, если бы Вы, пожелав отделаться от моего присутствия,  надоевшего  Вам
обоим, сказали мне это без обиняков, я только оценил бы  Вашу  прямоту,  и
тогда прекрасное воспоминание наших бесед о живописи, о прозрачных красках
великих  мастеров  не  было  бы  так  печально   омрачено   тенью   Вашего
предательского бегства".


"Да, это - письмо гомосексуалиста, - сказал Кречмар. - Все  равно,  я
рад, что он отбыл. Может быть, Бог меня наказал, Магда, за то, что я  тебя
заподозрил, но горе тебе, если..."
"Если что, Бруно? Пожалуйста, пожалуйста, договаривай".
"Нет, ничего. Я верю тебе. Ах, я верю тебе".
Он  помолчал  и  вдруг  стал  издавать  тот  глухой  звук,  полустон,
полумычание, которым у него всегда начинался приступ  ужаса  перед  стеной
темноты.
"Прозрачные краски, - повторил он несколько  раз  нутряным,  дрожащим
голосом. - Да, да, прозрачные краски!"
Когда он успокоился, Магда сказала, что  поедет  обедать,  поцеловала
его в щеку и быстро засеменила по  теневой  стороне  улицы.  Она  вошла  в
маленький прохладный ресторан и села за мраморный  столик  в  глубине.  За
соседним столиком сидел Горн и пил белое вино.
"Пересядь ко мне, - сказал он. - Какая ты стала трусиха!"
"Заметят и донесут", - ответила она опасливо, но все  же  пересела  к
нему.
"Пустяки. Кому какое дело? Ну,  что  он  сказал  на  письмо?  Правда,
составлено великолепно?"
"Да, все хорошо. В среду мы едем в Цюрих к  специалисту.  Ты  возьми,
пожалуйста, три спальных места. Только себе ты возьми в  другом  вагоне  -
как-никак безопаснее".